Люси не оставила визитки. Она не делала этого, когда навещала Фанни, и вряд ли могла бы объяснить почему. Она приходила редко – это был третий раз за тот год, – и, когда была в гостях, никто не заговаривал о Джордже. Таков был молчаливый уговор обеих дам, хотя они не понимали, насколько это странно. Конечно, пока Фанни была с Люси, у нее из головы не выходил племянник, а когда Люси видела Фанни, она не могла не думать о Джордже. Вследствие чего за разговорами обе выглядели рассеянными, частенько отвечали невпопад и сами этого не замечали.
Иногда Люси не могла отделаться от мыслей о Джордже, а иногда не вспоминала о нем неделями. Ее жизнь проходила в хлопотах: надо было заботиться о большом доме. Еще у нее был сад, тоже большой и красивый. Как представительница отца она заседала в различных благотворительных комитетах, руководила собственным благотворительным фондом и поддерживала несколько многодетных семей. А еще, по ее собственному выражению, «вытанцовывала» кавалеров, вернувшихся из университетов. Замуж за них не выходила, но продолжала танцевать – и отказывать.
Отец, втайне радуясь такому положению вещей, все-таки завел об этом речь во время прогулки по саду.
– Твоего жениха я бы тут же пристрелил, – сказал он с натужной шутливостью. – Но мне следует забыть про эгоизм. Я бы выстроил вам чудесный дом поблизости, например вон там.
– Ну уж нет! Это было бы совсем как… – вырвалось у Люси, но она сразу одумалась. Она помнила, как Джордж Эмберсон сравнивал их георгианский особняк с Эмберсон-Хаус, и новый дом, построенный рядом с домом отца, будет отражением того, что сделал Майор для Изабель.
– Как что?
– Ничего. – Она была очень серьезна, и, когда Юджин проворчал, что однажды все-таки придется отдать ее жениху, Люси тут же выдумала легенду. – Знаешь, как индейцы называли буковую рощу за нашим домом? – спросила она.
– Нет… И ты сама не знаешь! – Он засмеялся.
– Не угадал! Я сейчас читаю гораздо больше, чем раньше, – готовлюсь к вечерам, когда меня перестанут приглашать на танцы даже самые зеленые юнцы, которые считают особым шиком потанцевать с самой старой из «девушек постарше». Роща называлась Лома-Нашах, что значит «ничего не поделаешь».
– Звучит как-то непохоже.
– С индейскими названиями всегда так. Еще до прихода белых поселенцев там жил злой вождь. Это был самый плохой индеец на свете, и звали его… Вендонах! Что означало «всех повергающий».
– Как ты сказала?
– Вендонах – Всех Повергающий.
– Понятно, – глубокомысленно произнес Юджин. Он украдкой глянул на дочь и тут же вперил взгляд туда, где кончалась тропка. – Продолжай.
– Вендонах был настоящим чудовищем. Такой гордый, что носил железные башмаки и ходил в них по головам. Он всегда убивал людей таким способом, и наконец племя решило: хватит прощать его, потому что он юн и неопытен, надо его прогнать. Они схватили его, поволокли к реке, усадили в каноэ и пустили по течению, а потом бежали по берегу, не давая причалить, пока течение не вынесло лодку на середину потока, а затем в океан, откуда он так и не вернулся. Естественно, племя не желало возвращения Вендонаха, и если бы он ухитрился вернуться, они бы взяли другое каноэ и опять пустили бы его по реке. Так племя осталось без вождя. Это очень удивляло соседние племена, и тогда все решили, что буковая роща заколдована, а тамошний народ боится, что новый вождь тоже окажется чудовищем и наденет железные башмаки совсем как Вендонах. Но они ошибались. На самом деле племя так интересно и полнокровно жило при Вендонахе, что более спокойный вождь оказался бы им не по нраву. Вендонах был ужасен, но жизнь, пусть и ужасная, с ним кипела и бурлила. Они ненавидели его, но так и не нашли воина, способного его заменить. Вероятно, это как выпить стакан крепчайшего вина, а потом пытаться избавиться от его вкуса с помощью ячменного отвара. Они просто не могли ничего с этим поделать.
– Ясно, – сказал Юджин. – Поэтому они и назвали рощу «Ничего не поделаешь».
– Думаю, так оно и было.
– Вот почему ты предпочитаешь оставаться здесь, в саду, – задумчиво сказал он. – Считаешь, что лучше гулять по залитым солнцем гравийным дорожкам среди клумб и походить на печальную даму с викторианской гравюры.
– По-моему, я – как то племя, папа. Моя жизнь слишком кипела и бурлила. Это было неприятно, но захватывающе. Больше я такого не хочу, и мне никто не нужен, кроме тебя.
– Разве? – Любящими глазами Юджин посмотрел на дочь, а Люси засмеялась, качая головой. Моргана озадачило ее поведение. – Как называлась та роща? – спросил он. – По-индейски.
– Мола-Хаха.
– Нет, ты говорила по-другому.
– Уже забыла.
– Вижу, что забыла, – удивленно произнес он. – Но ты же помнишь, как звали вождя?
Она покачала головой:
– И этого не помню!
Тут и Юджин рассмеялся, но рассмеялся не от души, и медленно пошел к дому, оставив Люси у розового куста с тенями более мрачными, чем на любой самой мрачной викторианской гравюре.
