Джордж думал о Юджине Моргане и о Майоре; ему даже показалось, что это один и тот же человек, но он все-таки сумел разделить образы и даже сообразил, почему их путает. Давным-давно его дедушка был самым выдающимся и удачливым человеком в городе, и люди частенько говорили «богат, как Майор Эмберсон». Сейчас так говорили о Юджине. Джордж часто слышал, как рабочие на химзаводе мечтали: «Было бы у меня деньжищ, как у Юджина Моргана!» или «Владел бы заводом Юджин Морган, работа бы тут спорилась». А соседи по многоквартирному дому болтали в столовой об особняке Моргана, совсем как французы семнадцатого столетия сплетничали о Версале. Джордж, как и его дядя, видел в доме Моргана новый Эмберсон-Хаус. Воспоминания унесли его в детство, в дни, когда Эмберсон-Хаус был дворцом, а сам он скакал на белом пони по въездной дороге и командовал темнокожими конюшими; те радостно гикали и подчинялись, а дедушка, наблюдающий за ними из окна, смеялся и кричал: «Так их, Джорджи! Пусть попрыгают, ленивые негодники!» Он вспоминал своих молодых дядюшек и как весь город принадлежал им – и ему. Какой же это был чистый, милый городок! Воображение рисовало картины великолепия Эмберсонов, а также их упадка и смерти. Беды медленно засасывали их без надежды на спасение, а они даже не успели заметить, как это происходит. Большинство уже лежит на семейном участке в старой, запущенной части кладбища, их имена исчезли из нового города, не оставив следа. Но и эти новые великие люди – Морганы, Экерсы, Шериданы – тоже исчезнут. Джордж предвидел это. Уйдут, как ушли Эмберсоны, и, хотя некоторым из них повезет больше, чем Майору, и их имя не сотрут в названии больницы или улицы, это будет всего лишь слово, которое тоже рано или поздно канет в небытие. Ничего не остается, не держится, не хранится там, где идет рост, – Джордж пусть и смутно, но верно это понимал. «Истлевшим Цезарем от стужи заделывают дом снаружи»…[31] Обращенный в прах великий Цезарь стал лишь скучным рассказом на странице школьного учебника – мальчишки прочитают его и сразу забудут. Эмберсоны умерли, новые люди умрут, и те, что придут за ними, а потом другое поколение, и следующее, и следующее…
Он бормотал себе под нос, и ночной санитар, дежуривший в палате, подошел и склонился над ним:
– Вам чего-то хочется?
– Что проку начинать семейное дело, – доверительно прошептал ему Джордж. – Даже Джордж Вашингтон лишь буквы в книге.
Юджин прочитал об аварии в утренней газете. Он сидел в поезде по пути в Нью-Йорк, и будь у него меньше свободного времени, он наверняка пропустил бы маленькую заметку под заголовком «Сломанные ноги»:
Вчера Д. Э. Минафер, сотрудник «Химической компании Экерса», попал под автомобиль на углу Теннесси и Мэн. В результате происшествия он получил перелом обеих ног. По словам патрульного Ф. А. Кэкса, видевшего аварию, Минафер сам виноват в случившемся. За рулем небольшого автомобиля был Герберт Коттлмэн, проживающий на Нобл-авеню, который утверждает, что двигался со скоростью менее четырех миль в час. Пострадавший принадлежит к некогда известному в городе семейству. Он был отправлен в городскую больницу, врачи которой позже заявили, что, помимо перелома ног, у Минафера многочисленные внутренние повреждения, но надежда на выздоровление есть.
Юджин прочитал заметку дважды и отшвырнул газету на сиденье напротив, потом долго смотрел в окно. Его отношение к Минаферу не изменилось ни на йоту даже после того, как он почувствовал вполне понятное сострадание к боли, которую испытал Джорджи. Он подумал о его высокой, изящной фигуре и передернул плечами, но горечь никуда не делась. Он никогда не винил Изабель за проявленную слабость, стоившую им нескольких счастливых лет совместной жизни, но не мог перестать винить ее сына.
Он с мукой вспомнил об Изабель – ему редко доводилось видеть ее так отчетливо, как сейчас, в окне поезда, после прочтения заметки об аварии. Она словно смотрела на него, стоя по ту сторону стекла, и ему представилось, что это тень женщины, видимая и невидимая одновременно, плывущая по воздуху рядом с его вагоном над зелеными весенними полями, через леса, только-только одетые листвой. Он закрыл глаза, и Изабель предстала перед ним, какой была раньше. Кареглазая, русоволосая, смеющаяся девочка, гордая и нежная, – именно такой он увидел ее, когда впервые приехал в городок после окончания колледжа. Он вспомнил – как десятки тысяч раз до этого, – каким взглядом она посмотрела на него, когда брат Джордж познакомил их на пикнике. Это был «свет каштановой звезды», именно так написал он позже в посвященном ей стихотворении. Он вспомнил, как впервые пришел в Эмберсон-Хаус, какой великолепной дамой выглядела она в этом роскошном доме – великолепной, но веселой и дружелюбной. Он вспомнил, как впервые танцевал с ней, и мелодия старого вальса зазвучала в его ушах и в сердце. Они смеялись и подпевали, кружась под нее:
Ах, любовь – лишь на год, на неделю, на день, Жаль, что не навсегда…
Он вдруг увидел, как она танцует, и прошептал:
– Какая грация… Ах, какая грация…
