– Я бы хотел вернуться к своим вопросам, если не возражаешь.
– Не надо, Джордж. Давай лучше…
– Твой отец – предприниматель…
– Он гениальный механик, – перебила Люси. – Впрочем, конечно, и то и другое. А когда-то был юристом… Он много чем занимался в жизни.
– Отлично. Я просто хотел спросить, не он ли внушил тебе мнение, что я должен чем-то заниматься?
Люси слегка нахмурилась:
– Знаешь, почти все, что я говорю и думаю, несет в себе следы его влияния. Мы так долго жили вдвоем, думали одинаково, поэтому, конечно…
– Ясно! – Его лицо исказило презрение. – Все дело в этом, я прав? Это твой отец внушил тебе, что я должен зарабатывать сам и тебе не следует думать о свадьбе, пока я не начну получать доход.
Люси вздрогнула и начала быстро оправдываться:
– Нет! Мы ни о чем таком не говорили. Никогда!
Джордж пристально посмотрел на нее и пришел к заключению, недалекому от истины.
– Но ты и без разговоров знаешь, что он думает об этом? Понимаю.
– Да, – она кивнула, серьезно глядя на него.
Джордж все больше и больше мрачнел.
– Думаешь, если кто-то начнет диктовать мне, как стоит жить, я стану лучше? – медленно проговорил он.
– Джордж, никто тебе не диктует…
– Кажется, все идет к этому! – прервал он.
– Нет же! Я просто знаю, что думает отец. Он никогда, никогда не говорил о тебе ничего плохого и ничего не диктовал.
Она подняла руку в знак протеста, и ее лицо стало таким несчастным, что на мгновение Джордж позабыл о собственной злости. Он взял ее маленькую трепещущую ладошку.
– Люси, – хрипло сказал он. – Разве ты не знаешь, что я люблю тебя?
– Да… знаю.
– Ты меня не любишь?
– Люблю.
– Тогда какая разница, что твой отец думает о моих занятиях или их отсутствии? У него своя жизнь, у меня своя. Я не считаю, что весь мир должен скрести посуду, торговать картошкой или судиться. Вот посмотри на лучшего друга твоего отца, моего дядю Джорджа Эмберсона, да он в жизни ни дня не работал и…
– Он работал, – перебила она. – Он был политиком.
– Тогда я рад, что он с этим покончил. Политика – грязное дело, не для джентльмена, это и дядя Джордж подтвердит. Люси, хватит разговоров. Давай я сегодня скажу маме, что мы помолвлены. Ладно, милая?
Она отрицательно помотала головой.
– Это потому что…
Люси на мгновение поднесла его руку к своей щеке.
– Нет, – ответила она, и вдруг ее глаза заискрились. – Пусть пока остается «почти».
– Из-за твоего отца?
– Из-за того, что так лучше!
– Точно не из-за отца? – Голос Джорджа дрожал.
– Разве что из-за его идеалов… Да.
Джордж отбросил ее руку и зло сузил глаза.
– Я тебя понял, – сказал он. – Плевать мне на его идеалы не меньше, чем ему на мои!
Он хлопнул вожжами, и Пенденнис охотно перешел на рысь. Ехали молча, и когда Джордж выпрыгнул из коляски, помогая Люси выйти у ворот ее дома, они по-прежнему не сказали ни слова.
Вечером после ужина Джордж расположился на крыльце с мамой и тетей Фанни. Прежде они предпочитали сидеть на боковой террасе и любоваться лужайкой перед особняком Майора, но теперь это некогда уютное пристанище упиралось прямо в стену строящегося на газоне нового дома, поэтому, не обменявшись ни единым словом, они дружно направились на каменное парадное крыльцо, подавляющее своей романской архитектурой.
Но его мрачность как нельзя более соответствовала настроению Джорджа, который уселся на широкие перила спиной к колонне. Ему было неудобно и не по себе, да и молчал он не оттого, что было нечего сказать, а потому, что не хотел говорить. Однако ни маме, ни тетушке, расположившимся в плетеных креслах-качалках чуть поодаль, его почти не было видно, только накрахмаленная манишка белела в полумраке.
– Какая у тебя замечательная привычка наряжаться по вечерам, Джорджи, – сказала Изабель, остановив взгляд на этом светлом пятне. – Дядя Джордж всегда так делал, и папа тоже, но потом перестали. Теперь для этого требуется повод, и мы почти не видим франтов, разве что на сцене или в журналах.
Джордж не ответил, и Изабель, подождав чуть-чуть и вроде бы догадавшись, что он не в настроении болтать, задумчиво посмотрела на улицу.
