На дороге кипела вечерняя жизнь города. Над верхушками деревьев, там, где ветви сплетались над аллеей, поднималась яркая луна, но свет ее едва просачивался вниз, лишь слабыми бликами отражаясь от мостовой; сквозь мрак летели светлячки бесшумных велосипедов, скользящих по двое и по трое, хотя порой все же слышалось не такое уж и тихое позвякивание то одного, то сразу дюжины звонков, при этом люди перекрикивались и смеялись; в этих компаниях туда-сюда ездила пара виртуозов, играющих на мандолине и гитаре, словно руля для них не существовало: музыка появлялась так же быстро, как и исчезала. С размеренным цоканьем старые добрые клячи неспешно катили повозки; блистая серебром спиц и оглашая округу дробным топотом, пролетали рысаки, запряженные в двуколки и легкие фаэтоны. Потом со звуками, похожими на обстрел мирного лагеря бандитами, возникал бешеный лихач на ревущем и беспрерывно испускающем клубы дыма автомобиле, и тогда повозки и экипажи прижимались к обочине, велосипедисты с руганью искали укрытия, а дети спешно тянули своих собак с проезжей части на тротуар. Машина с рыком исчезала, оставляя за собой волнение и суматоху. Несколько минут негодующая улица успокаивалась – до следующего шофера.
– Их стало гораздо больше, чем раньше, – безжизненно проговорила тетя Фанни во время очередного промежутка между пролетами автомобилей. – Юджин прав, сейчас их раза в три или четыре больше, чем в прошлом году, и горлопаны уже не кричат им вслед «Купи коня!». Но, по-моему, он ошибается, что их количество так и будет расти. Думаю, уже следующим летом их станет меньше, чем теперь.
– Почему? – спросила Изабель.
– Потому что я начинаю соглашаться с Джорджем: это просто мода такая и сейчас ее пик. Так и с роликовыми коньками было – все как с ума посходили, – а теперь только немногие детишки катаются на них до школы. К тому же вряд ли автомобили разрешат к повсеместному использованию. Нет, правда, того и гляди примут запрещающий их закон. Сама видишь, как они мешают движению экипажей и велосипедов, люди их ненавидят! Народ не станет их терпеть – ни за что на свете! Конечно, мне жаль, что от этого пострадает Юджин, но я не удивлюсь, если издадут постановление, запрещающее продажу машин всем желающим, как это было с продажей оружия.
– Фанни! – воскликнула невестка. – Ты же не всерьез?
– Всерьез!
В сумерках послышался мягкий смех Изабель.
– Тогда зачем сегодня ты говорила Юджину, как тебе нравится кататься на автомобиле?
– Разве в моем голосе прозвучал восторг?
– Может, и нет, но он остался при мысли, что смог тебя осчастливить.
– Кажется, я не давала ему на это право, – медленно произнесла Фанни.
– Что не так? В чем дело, Фанни?
Фанни ответила не сразу, а когда заговорила, ее голос был почти не слышен, но преисполнен не жалостью к себе, а упреком:
– Не думаю, что хочу, чтобы кто-нибудь считал, что осчастливил меня. Время еще не пришло, по крайней мере для меня.
Тут умолкла Изабель, и некоторое время тишину темной террасы прерывало только поскрипывание плетеного кресла-качалки Фанни, что, казалось, должно было подчеркнуть спокойствие и удовлетворение женщины, сидящей в нем, хотя ее эмоциональному настрою лучше подошел бы истошный вопль. Однако у поскрипывания имелось неоспоримое преимущество: его было легче игнорировать.
– Джордж, ты бросил курить? – вдруг спросила Изабель.
– Нет.
– Я надеялась, что бросил, потому что ты не курил с самого ужина. Мы не станем возражать, если ты закуришь.
– Нет, спасибо.
Вновь повисла тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием кресла, а потом кто-то начал уверенно, хоть и тихо насвистывать старый мотивчик из «Фра-Дьяволо». Скрип прекратился.
– Джордж, это ты? – резко спросила Фанни.
– Что я?
– Насвистывал «Но что ж терять напрасно время»?
– Это я, – отозвалась Изабель.
– Вот как, – сухо сказала Фанни.
– Я тебе помешала?
– Ничуть. Просто я заметила, что Джордж расстроен, и удивилась, что он насвистывает такую веселую мелодию. – И Фанни продолжила скрипеть.
– Джордж, она права? – быстро спросила мать, наклонившись в кресле и вглядываясь в темноту. – И ел ты без аппетита, я подумала, что из-за жары. Тебя что-то гнетет?
– Нет! – зло отрезал он.
– Вот и хорошо. Разве не чудный день получился?
– Кажется, да, – пробормотал сын, и довольная Изабель вновь откинулась на спинку. Правда, «Фра-Дьяволо» больше не зазвучал.
Затем она встала, прошла к лестнице и несколько минут смотрела куда-то через дорогу. И тихо засмеялась.
– Над чем смеешься? – поинтересовалась Фанни.
– Что? – Изабель даже не повернулась, продолжая наблюдать за противоположной стороной улицы.
– Я спросила, над чем смеешься.
– Ах да! – Она вновь рассмеялась. – Это все старая толстушка миссис Джонсон. У нее привычка сидеть у окна в спальне с театральным биноклем.
– Правда?
– Точно. Ее окно видно через прогалину, оставшуюся после того, как мы срубили погибшее дерево. Она оглядывает всю улицу, но в основном смотрит на папин дом. Иногда она забывает выключать свет, и тогда всему миру видно, как она подсматривает!
Но Фанни не захотела полюбоваться этим зрелищем и продолжила скрипеть.
