– Я всегда считала ее очень хорошей женщиной, – строго сказала она.
– Так и есть, – согласилась Изабель. – Милая старушка, немного навязчивая, и если старый бинокль дарит ей счастливую возможность узнать, с кем сегодня воркует наша кухарка, то не мне ее судить! Джордж, не хочешь взглянуть?
– Что? Прости. Я не расслышал, о чем ты.
– Не важно. – Изабель рассмеялась. – Просто о забавной старушке… Впрочем, она уже ушла. Я тоже пойду… пойду в дом, почитаю. Внутри прохладнее, хотя с наступлением сумерек везде не так жарко. Лету скоро конец. Вроде только началось, а уже умирает.
Когда она скрылась в доме, Фанни, перестав раскачиваться, наклонилась за черной кисейной шалью, накинула ее на плечи и задрожала.
– Ну не странно ли, что твоя мать разбрасывается такими словами? – мрачно заметила она.
– Какими еще словами? – спросил Джордж.
– «Конец», «умирает». Не понимаю, как у нее язык поворачивается говорить такое, когда твой бедный отец… – Ее вновь затрясло.
– Почти год прошел, – рассеянно сказал Джордж и добавил: – Ты и сама частенько эти слова используешь.
– Я? Никогда.
– Еще как.
– Когда же?
– Только что.
– А! – сказала Фанни. – То есть когда повторила, что сказала она? Это вряд ли считается, Джордж.
Он был недостаточно заинтересован разговором, поэтому равнодушно бросил:
– Не думаю, что ты сможешь убедить хоть кого-нибудь, что у меня бесчувственная мать.
– Я никого и не убеждаю. Просто сказала, что думаю, хотя, наверное, мне лучше держать свое мнение при себе.
Она выжидающе замолчала, но надежда, что Джордж все же спросит, что она на самом деле думает, так и не сбылась. Он сидел к ней спиной, полностью погруженный в собственные мысли. Вероятно, Фанни почувствовала разочарование, потому что встала, собираясь уходить.
Однако в последнюю секунду, уже открывая входную дверь, она задержалась.
– Единственное, на что я надеюсь, – произнесла она, – Изабель все же наденет траур в годовщину смерти Уилбура.
Дверь со стуком закрылась за ней, и грохот заставил племянника очнуться. Он понятия не имел, почему тетя, покидая террасу, так трагично хлопнула ни в чем не повинной дверью, и пришел к выводу, что наличие траурной шляпки на маминой голове отчего-то ее тревожит. Во время всей этой унылой беседы он думал о своем безрадостном положении, полностью погрузившись во внутренний диалог с мисс Люси Морган. В его мечтах она бросилась ему в ноги. «Джордж, ты должен простить меня! – рыдала она. – Папа совершенно не прав! Я ему так и сказала, и теперь он мне не менее ненавистен, чем тебе, он всегда в глубине души тебе не нравился. Джордж, и я понимаю тебя: народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом[23]. Джордж, пожелаешь ли ты вернуться ко мне?» – «Люси, ты уверена, что поняла меня?» И в темноте настоящие губы Джорджа двигались в унисон с воображаемыми губами, произносящими эти слова. Если бы кто-нибудь подслушивал его из-за колонны, то наверняка услышал бы «точно», произнесенное с чувством, не оставляющим сомнений в мучительной яркости видения. «Ты говоришь, что понимаешь меня, но так ли это?» Опуская мокрое от горьких слез лицо почти до пояса, призрачная Люси ответила: «О да, это так! Я больше ни за что не послушаюсь отца. Мне все равно, увижу ли я его вновь!» – «Тогда я прощаю тебя», – нежно произнес он.
Джордж несколько секунд пребывал в благодушном настроении, пока не понял, что это всего лишь бесплотные мечты. Он резко соскочил с перил на пол. «Я ничего не прощаю». У его ног не было кающейся и покорной Люси, и он представил, чем она на самом деле занята сейчас: сидит при луне на своем беленьком крылечке с рыжим Фредом Кинни, дурачком Чарли Джонсоном и с четырьмя или пятью такими же болванами, и все, наверно, смеются, а какой-нибудь идиот бренчит на гитаре!
– Рвань! – громко сказал Джордж.
И в этом обозленном, хотя и вполне понятном состоянии он нарисовал себе Люси гораздо отчетливее, чем в сладких грезах. Она стояла перед ним как живая, со всеми ее черточками, почти осязаемая. Он видел, как лунный цвет серебрит воздушные оборки ее юбки и носик туфельки; видел синий изгиб ее тени на белых перилах крыльца, на которые она облокотилась; видел, как прозрачные блестки кружевной шали на ее плечах мерцают в такт дыханию девушки, отражаясь в черных волосах, а прекрасного, но приводящего в отчаяние лица почти не видно, потому что оно повернуто к чертову Кинни и смеется над его шутками…
– Рвань! – Джордж в гневе затопал по каменному полу. – Рвань! – Этим обидным словом, полюбившимся ему с буйных дней детства, он клеймил не Люси, а молодых людей, окружавших ее в его воображении. – Рвань! – выкрикнул он. И опять: – Рвань!
В эту минуту Люси играла в шахматы с отцом, и на душе у нее, пусть и не погруженной в раскаяние, скребли кошки, как того и желал Джордж. Девушка не подавала вида, что расстроена, и Юджин искренне радовался, что выиграл в трех партиях подряд. Обычно побеждала она.
