Впервые в жизни Джордж осознанно нагрубил маме, ведь срываясь на всю эту рвань и чернь, он ни разу намеренно или в гневе не позволил себе неуважительно отнестись к Изабель. Если она и обижалась, то это получалось случайно, а его раскаяние всегда было достаточным наказанием для него – и тем более для нее. Однако теперь он поступил жестоко и не жалел об этом, а только еще сильнее злился на нее. Но когда услышал легкие шаги Изабель в коридоре за дверью и какой-то веселый мотивчик, который мурлыкала мама, то понял, что она его нарочитой грубости или не заметила, или не поняла. Наверное, решила, что он не заговорил с ней и Морганом по рассеянности, посчитала, что он задумался о чем-то и не услышал ее. Значит, и каяться не в чем, даже если мучает совесть. Да и Юджин тоже мог не понять, что его только что оскорбили. Джордж презрительно фыркнул. Они что же, принимают его за мечтательного простачка?
В дверь тихо, но настойчиво постучали – не костяшками, а кончиком ногтя, и Джордж сразу мысленно нарисовал себе картинку: длинный, розовый, с белым полумесяцем, блестящий ноготок на указательном пальце правой руки тети Фанни. Джордж был не в настроении (даже когда все шло хорошо, он обычно не горел желанием оказаться в обществе тети). Поэтому неудивительно, что, услышав стук, он не пригласил тетю войти, а, наоборот, двинулся к двери, чтобы запереться на ключ.
Но Фанни настолько не терпелось повидаться с племянником, что она быстро нырнула в комнату, не дожидаясь, пока он подойдет, и прикрыла за собой дверь. Она была в уличном платье, черной шляпке, а в затянутой в черную перчатку руке держала черный зонтик: несмотря на то что годовщина смерти Уилбура миновала, она по-прежнему носила траур, не пытаясь смягчить его белым цветом. На бледном лбу блестели крохотные капельки пота, дыхание сбилось, будто она бежала по лестнице, а в широко раскрытых глазах горело возбуждение. Выглядела она как человек, увидевший или услышавший что-то невероятное.
– Ну что тебе? – холодно спросил племянник.
– Джордж, – заторопилась она, – я видела, что ты с ними не захотел разговаривать. Я как раз сидела у окна миссис Джонсон через дорогу и все-все видела.
– Ну и что?
– Ты поступил правильно! – горячо воскликнула она, хотя и шепотом. – Ты поступил совершенно верно! Ты так хорошо справляешься с ситуацией, что я уверена, будь твой отец жив, он бы поблагодарил тебя.
– О господи! – прервал Джордж ее излияния. – Даже голова от тебя разболелась! Ради бога, перестань играть в сыщицу – хотя бы меня не трогай! Иди пошпионь за кем-нибудь еще, если не можешь без этого, но я даже слышать ничего не желаю!
Она задрожала, не отрывая глаз от его лица.
– Значит, ты не хочешь слышать, что я на твоей стороне?
– Вот-вот! Понятия не имею, что ты там себе вообразила, и, естественно, мне плевать, одобряешь ты это или нет. Все, что мне надо, это побыть одному, так что будь добра выйти. Может, ты заметила – у меня тут чай для кумушек не накрыт!
Глаза Фанни помутнели, она заморгала и рухнула на стул, залившись беззвучным, но горьким, отчаянным плачем.
– Бога ради! – простонал Джордж. – Ну что с тобой такое?
– Ты всегда меня обижаешь… – Ее трясло, а слова звучали неразборчиво из-за слез и забитого носа. – Ты всегда… всегда дерзишь мне! Всегда так делал… с самого детства! Если что-то вдруг не по-твоему, ты сразу на мне срывал злость! Да-да! Всегда.
Джордж воздел руки в жесте отчаяния. Появление Фанни именно в этот момент и ее истерика из-за каких-то обид казались последней каплей!
– О господи, – прошептал он снова, а потом, собравшись с силами, попытался ее успокоить. – Слушай, тетя Фанни, я не понимаю, что ты вдруг расклеилась. Конечно, иногда я тебя поддразниваю, но…
– Поддразниваешь?! – взвыла она. – Он поддразнивает! А мне от этого так тяжело, что вся моя разбитая жизнь становится просто невыносима! Я больше так не могу! Честное слово! Я пришла к тебе показать, что сочувствую, просто сказать что-нибудь приятное, а ты обращаешься со мной, как… Ну уж нет, ты даже со слугами такого себе не позволяешь! Ты больше ни с кем на свете не обращаешься так, как со старушкой Фанни! «Старушка Фанни» – так ты меня зовешь! «Это всего лишь старушка Фанни, дай-ка я ее пну, никто же не возражает. Буду пинать, когда захочу!» Вот как ты это делаешь! Вот что ты обо мне думаешь, я знаю! И ты прав: с тех пор как умер мой брат, у меня ничего не осталось на этом свете, никого и ничего!
– О господи! – простонал Джордж.
Фанни расправила мокрый платочек и потрясла им, пытаясь высушить, но при этом не перестала горько и надрывно плакать, и это странное зрелище повергло Джорджа в недоумение: разве ему других забот мало?
