– Я с радостью сообщу вам, что пожелаете, если вы меня об этом спокойно попросите. А также посмею напомнить вам о том, что вправе беседовать с вашей тетушкой, о чем угодно. Остальные, возможно, менее щепетильны в обсуждении происходящего, я же пыталась из благих побуждений прояснить ситуацию члену семьи. Другие…
– Другие! – сердито повторил подавленный Джордж. – Об этом я и хочу спросить – о других!
– То есть?
– Вы говорите, что кто-то еще обсуждает все это.
– Полагаю, да.
– Сколько их?
– Что?
– Я хочу знать, сколько народу судачит о моей матери.
– Мне-то откуда знать? – запротестовала миссис Джонсон.
– Вы разве не слышали, как об этом говорят?
– Пожалуй, слышала.
– И сколько человек вам об этом говорили?
Миссис Джонсон казалась скорее раздраженной, чем встревоженной, и не стеснялась своего раздражения.
– Мы не в суде, и я не защитник по делу о клевете!
Несчастный юноша растерял остатки самообладания.
– Однако можете им стать! – заорал он. – Я хочу знать, у кого повернулся язык говорить такое, и даже если мне придется наведаться в каждый дом в округе, я заставлю взять эти слова обратно! Мне нужно имя каждого клеветника и каждой сплетницы, которой вы сами передали эти слухи. Я хочу знать…
– И очень скоро узнаете! – сказала она, с трудом поднимаясь, а в голосе звучала тяжелая обида. – Узнаете, как только выйдете на улицу. Пожалуйста, покиньте мой дом!
Джордж застыл. Потом поклонился и пошагал к двери.
Через три минуты, растрепанный и вспотевший, но заледеневший внутри, он без стука ворвался в комнату дяди Джорджа в особняке Майора. Эмберсон как раз одевался.
– Боже милосердный, Джорджи! – воскликнул он. – Что стряслось?
– Я только что от миссис Джонсон, – выдохнул Джордж.
– Ну и вкус у тебя! – пошутил Эмберсон. – У всех свои странности, но ты должен причесываться и застегивать жилет на правильные пуговицы даже ради визита к миссис Джонсон! Так зачем ты к ней заходил?
– Она выгнала меня, – печально проговорил племянник. – Я к ней пошел, потому что тетя Фанни сказала, что весь город болтает про маму и этого Моргана, говорят, что они собираются пожениться, и это доказывает, что у нее был с ним роман при жизни отца… Тетя Фанни сказала, что узнала все от миссис Джонсон, и я пошел туда выяснить, кто еще сплетничает.
У Эмберсона вытянулось лицо.
– Ты и правда это сделал? – прошептал он, не сомневаясь, впрочем, что так оно и было. – Что же ты натворил!
– Натворил?! – закричал Джордж. – Это я-то натворил? Да и что такого я сделал?
Эмберсон рухнул в кресло возле комода, белый шелковый галстук, который он собирался повязать, болтался в руке, бессильно опустившейся на подлокотник. Галстук соскользнул на пол, прежде чем дядя ответил, – освободившейся рукой он машинально схватился за седеющие волосы.
– Боже мой! – пробормотал он. – Это очень плохо!
Встревоженный Джордж скрестил руки на груди:
– Ты не мог бы ответить на мой вопрос? Что я сделал неподобающе или неправильно? Думаешь, всякой рвани позволено трепать имя моей мамы?
– Сейчас позволено, – ответил Эмберсон. – Не знаю, молчали они до этого или нет, но теперь ты им это позволил.
– Как тебя понимать?
Эмберсон глубоко вздохнул, поднял галстук и, погрузившись в безрадостные мысли, так скрутил белую ткань, что она утратила всякую пригодность.
– Сплетни никого не пачкают, Джорджи, пока их не начинают отрицать. Болтают обо всех – о живых и мертвых, пока помнят, но слухи никого не задевают, если не найдется защитник, решивший их оспорить. Сплетни – штука дурная, но не всесильная, и если добропорядочные люди не придают им особого значения, то в девяноста девяти случаях из ста болтовня прекращается.
– Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать философские обобщения! – сказал Джордж. – Я спрашиваю…
