Фанни бросила на него взгляд, полный усталого отчаяния, затем обошла его и побрела к своей двери. Там задержалась и кивком позвала племянника.
– Что еще?
– Подойди сюда на минуточку.
– Зачем? – нетерпеливо спросил он.
– Надо кое-что тебе сказать.
– Да ради бога, говори! Никто не подслушивает. – Однако она кивнула еще раз, и он, изрядно обеспокоенный, подошел. – Ну что?
– Джордж, – прошептала она, – прошу, послушай меня. На твоем месте я бы оставила маму в покое.
– О господи! – простонал он. – Я же делаю это для нее, я на ее стороне!
Фанни почти успокоилась и уже не плакала. Лишь еле заметно покачала головой:
– На твоем месте я бы не вмешивалась. По-моему, она не очень здорова, Джордж.
– Она?! Да я в жизни не видел никого здоровее!
– Нет. Она просто молчит об этом, но регулярно посещает врача.
– Женщины любят таскаться по докторам.
– Нет. Она ходит к нему, потому что так надо.
Джордж не придал этому значения:
– Пустяки, она давным-давно со мной об этом говорила: что-то насчет семейных заболеваний. Сказала, что и у деда нечто в этом роде, но ты только посмотри на него! Явно ничего серьезного! Но ты ведешь себя так, словно я поступил чудовищно, отправив этого человека восвояси, и как будто я не защищаю свою маму, а намеренно причиняю ей вред. Это же глупости! Ты сама мне рассказала, что всякая рвань перемывает ей косточки, а как только я встал на защиту, набросилась на меня!
– Тсс! – остановила его Фанни, накрыв его руку своей. – Твой дядя идет.
Было слышно, как открылись двери библиотеки, а через пару секунд хлопнула входная дверь.
Джордж поднялся повыше и застыл, прислушиваясь, но больше не раздалось ни звука.
Фанни очень тихо окликнула его, а когда он посмотрел на нее, отрицательно покачала головой.
– Не ходи к ней, – прошептала она. – Она внизу одна. Не спускайся. Дай ей время подумать.
Бледная и напуганная, она подошла к нему и встала рядом, и они оба начали прислушиваться к происходящему на первом этаже. Было тихо, и эта зловещая тишина тянулась и тянулась. Как околдованные, двое на лестнице стояли, не в силах пошевелиться. Молчание женщины внизу, в большой, темной библиотеке, там, где мертвый Уилбур смотрел из новенькой сияющей в сумраке серебряной рамки, удерживало Джорджа сильнее всяких слов.
Наверху, над замершими на странном посту тетей и племянником, был витраж, и пробивающийся сквозь него свет падал на площадку и первые ступени лестницы. Изображенные на нем каким-то ремесленником в восьмидесятые годы фигурки в синих и янтарных одеждах олицетворяли Любовь, Непорочность и Красоту, и эти Любовь, Непорочность и Красота в тот час выглядели более живыми, чем неподвижные люди, на которых сквозь витраж лились пестрые лучи заходящего солнца. С наступлением сумерек цвета потускнели.
Наконец сдерживаемое покашливание Фанни Минафер нарушило тишину, и тетка, с верным платочком в руке, бесшумно скрылась в своей одинокой спальне. Джордж слепо оглянулся вокруг, на цыпочках пересек коридор и вошел к себе в полутемную комнату. Он сам не понимал, почему старается двигаться как можно тише. Он прошел к окну и тяжело опустился на стул. Ему почти не было видно улицу – только сгущающиеся сумерки да стену ближайшего нового дома. Ночью Джордж не сомкнул глаз и ничего не ел со вчерашнего обеда, но не чувствовал ни сонливости, ни голода. Внутри росла решимость, не дающая заснуть, и он широко распахнутыми глазами с горечью смотрел во тьму за окном.
Уже совершенно стемнело, когда за спиной послышались шаги. Кто-то встал на колени позади него, две руки с любовью обвили талию, а к плечу прижалась нежная головка. Он вдохнул аромат яблоневого цвета.
– Милый, не переживай, – прошептала мама.
У Джорджа в горле застрял комок. Он был готов разрыдаться, но совладал с эмоциями, решительно растоптав жалость к себе, вызванную материнским сочувствием.
– Как же мне не переживать? – произнес он.
– Да вот так, – успокоила она. – Просто не переживай, что бы ни случилось.
– Легко сказать! – возразил он и хотел было подняться.
– Солнышко, давай еще немножко так посидим. Пару минуточек. Мне надо кое-что тебе сказать. Приходил брат и поведал, как ты несчастен и как благородно поступил, сходив к той женщине с биноклем. – Изабель грустно усмехнулась. – Вот же противная особа! Как сильно может насолить людям какая-то сплетница!
– Мама, я… – Джордж опять попытался вскочить.
– Не надо. Мы так хорошо разговариваем… Ладно, – все-таки сдалась она.
Он встал, помог ей подняться и включил свет.
Когда комната ожила от огня, заплясавшего в лампах, Изабель махнула рукой в отчаянном и неуверенном протесте и всхлипнула, быстро отвернувшись от сына. Что означало: «Не стоит на меня смотреть, пока я такая». Но тут же повернулась к нему опять, с опущенными, но совершенно сухими глазами, и даже попыталась неловко улыбнуться. На ней все еще была шляпка, а дрожащие пальцы сжимали измятый белый конверт.
– Мама…
