– Не торопись, родной, – сказала она, хотя он стоял как каменное изваяние, подняла руки, чтобы обнять его, и легонько прижалась виском к его щеке. – Ты так переживаешь, бедняжка! Но в одном ты можешь не сомневаться, дорогой мой мальчик: я никого и никогда не буду любить так, как тебя! Никогда, никогда!
– Мама…
Она разомкнула объятия и отступила на шаг.
– Еще секундочку, солнышко. Сначала прочитай это. Все еще можно исправить. – Она вложила ему в ладонь письмо и, пока он читал длинное послание, медленно отошла в дальний угол комнаты, где встала спиной к сыну и не поднимала головы, пока он не закончил.
Листки были исписаны почерком Юджина.
Милая Изабель, это письмо принесет тебе Джордж Эмберсон. Он ждет, пока я допишу. Мы с ним успели все обговорить, и он, прежде чем отдать послание, расскажет, что случилось. Конечно, я в глубоком замешательстве и еще не собрался с мыслями, чтобы дать всему верную оценку, однако уверен: то, что произошло сегодня, не должно было застать меня врасплох, я должен был почувствовать, что оно случится, поскольку давно заметил, что юный Джордж относится ко мне все хуже и хуже. У меня никак не получалось завоевать его дружбу, он всегда был настороже, что-то его вечно беспокоило, – возможно, поэтому я вел себя при нем неловко и скованно.
Думаю, он с самого начала понял, что я к тебе неравнодушен, и это, естественно, ему не понравилось. Должно быть, он чувствовал мой интерес к тебе даже тогда, когда я тщательно – по крайней мере, мне так казалось – скрывал его от тебя. И наверное, он боялся, что и ты слишком много думаешь обо мне, даже когда никаких чувств не было и ты считала меня просто старым другом. Я отдаю себе отчет в том, как сильно в его возрасте раздражают всякие сплетни. Милая Изабель, я, пусть и не слишком внятно, пытаюсь сказать, что нас с тобой эти нелепые слухи совершенно не трогают. Вчера мне показалось, что пришло время просить твоей руки, ты же сама как-то согласилась, что «однажды оно придет». Ну, мы-то с тобой знаем, кем мы были и кто мы есть, и относимся к сплетням, как к мяуканью драных кошек! И не стоит позволять подобным глупостям вставать на пути к тому, что нам осталось после всех несчастий и ошибок. Но сейчас перед нами не клевета и не наши страхи, которые мы уже преодолели, но страх другого человека – твоего сына. И, милая моя, самая прекрасная женщина в мире, я знаю, что он значит для тебя, и это меня пугает! Попытаюсь объяснить. Вряд ли он изменится. В двадцать один или в двадцать два года слишком многое кажется вечным, неизменным и ужасным. Это в сорок воспринимаешь кривотолки как мимолетные зловонные испарения. Но сорокалетний ни за что не сможет объяснить это двадцатилетнему, в том-то и беда! Понимание придет только с годами.
