Спустя некоторое время Джордж поднялся и начал торжественно и мрачно одеваться к ужину. В процессе этой тщательной процедуры он ненадолго накинул свой длинный черный халат и, случайно бросив взгляд в трюмо, был поражен средневековой живописностью отражения. Он полюбовался собой, и вся присущая ему театральность вышла на поверхность.
Его губы зашевелились, и он громко зашептал знаменитые строки:
Не кажется, сударыня, а есть. Мне «кажется» неведомы. Ни мрачность Плаща на мне, ни платья чернота…[24]
Ему на самом деле показалось, что царственный образ, возникший в зеркале, с растрепанными волосами над бледным челом, с трагической волной черного бархата, струящегося с плеч, имеет много общего (пусть только в его воображении) с другим благородным принцем и наследником, чья вдовица-мать решилась на повторный брак.
Моя же скорбь чуждается прикрас И их не выставляет напоказ[25].
Он чувствовал себя Гамлетом и держался соответственно, сурово восседая за столом рядом с Фанни. За этим ужином все молчали. Изабель попросила передать, чтобы ее не ждали, они подчинились приказанию, и она так и не пришла. Но по мере того, как пища попадала в организм Джорджа, его внутреннее напряжение шло на спад. Не успел он отужинать, как ему внезапно и непреодолимо захотелось спать. Горящие глаза не могли больше сопротивляться отяжелевшим векам, он так и клевал носом, поэтому поднялся и, зевая от изнурения, шаткой походкой отправился наверх. Механически затворив дверь спальни, он с закрытыми глазами добрел до кровати, мешком свалился на нее и заснул, лежа на спине и не погасив света.
Джордж очнулся после полуночи и обнаружил, что в комнате темно. Он спал без сновидений, но проснулся с таким чувством, что все это время рядом незримо присутствовало нечто – кто-то или что-то, – полное сочувствия, стремящееся его защитить, не желающее подпускать к нему горе и печаль.
Он встал и включил свет. На комоде лежал квадратный конверт, подписанный карандашом: «Тебе, мой милый». Но листок внутри был исписан чернилами, местами расплывшимися в кляксы.
