Я только что выходила к почтовому ящику и бросила туда письмо для Юджина, которое дойдет до него завтра. Было бы нечестно заставлять его ждать, к тому же мой ответ останется неизменным. Я все решила раз и навсегда. Мне показалось, что лучше написать тебе, чем сказать все лично, когда ты проснешься, ведь я могу не сдержаться и расплакаться, хотя когда-то поклялась себе, что ты не должен видеть моих слез. А когда мы будем обсуждать это завтра, я уже успокоюсь. Не бойся, я буду, как ты любишь говорить, «в порядке». Я и сейчас плачу в основном из-за того, что мне больно видеть ужасные страдания на твоем лице, с горечью осознавая при этом, что я тому виной, твоя мать. Но впредь такое не повторится! Я люблю тебя больше всего и всех на свете. Мне подарил тебя Господь, и как же я благодарна за этот священный дар! Ничто не может встать между этим Божьим даром и мной. Я не причиню тебе зла и не допущу, чтобы ты продолжил страдать из-за того, что уже свершилось, ни секундочки после твоего пробуждения, мой милый сыночек! Это выше моих сил. Юджин был прав, твое отношение ко всему этому не поменялось бы. Твои страдания показали, как глубоко ты чувствуешь. Поэтому я написала ему все, что ты хотел, только добавила, что любовь моя к нему неизменна и я навсегда останусь его лучшим другом, надеюсь, самым сердечным другом. Он поймет, почему нам не стоит видеться. Поймет, хотя я написала об этом только пару слов. Не бери в голову, он все поймет. Спокойной ночи, мой милый, мой любимый, любимый! Не тревожься. Мне все по плечу, пока ты рядом, после всех долгих лет в университете. Мы поговорим, как нам быть, утром, ведь так? Прости свою любящую и преданную мать за всю причиненную тебе боль.
Изабель
<p>Глава 27</p>На следующий день, завершив дела в центре города, Джордж Эмберсон Минафер шествовал по Нэшнл-авеню в направлении своего дома и впереди, на той же стороне улицы, заметил идущую навстречу ему юную леди – среднего роста, неизъяснимо милую, которую даже издали ни с кем не мог спутать. Он с неудовольствием отметил, что в груди тут же бешено заколотилось сердце, а лицу стало так жарко, что он не сомневался, что покраснел, а потом резко побледнел. На какую-то секунду он запаниковал и хотел сбежать, ведь Люси наверняка сделает вид, что не знает его, а такого позора он не вынесет. А если она не заговорит с ним, не будет ли правильным поступком приподнять шляпу и встретить свою участь с обнаженной головой? Или же настоящему джентльмену следует подчиниться нежеланию дамы продолжать знакомство и пройти мимо с непроницаемым лицом и взглядом, устремленным вперед? Джордж не на шутку забеспокоился.
Но идущая навстречу девушка не заметила его волнения, так как была поглощена собственным. Она только отметила его бледность и круги под глазами. Но это казалось скорее плюсом, чем минусом, потому что бледность и синева вокруг очей как нельзя более подчеркивали его красоту, добавляя флер меланхоличности. Джордж носил траур, продуманный до мелочей: даже перчатки были черными, как и отполированная до блеска эбеновая палка, которую он сам называл исключительно тростью, – его подтянутая фигура и склоненное лицо отличались мрачной изысканностью, не без оттенка печального благородства.
