Их процветание поддерживал банковский кредит, но в обмен они получали грязь, в чем любой разумный человек не увидел бы никакой пользы; ведь все, что отмывается от грязи, снова запачкается еще до того, как его наполовину отмоют. Но город рос, и городская грязь неумолимо множилась. Идеалисты возводили гигантские деловые центры и хвастались ими, но сажа покрывала здания задолго до окончания строительства. Они похвалялись библиотеками, памятниками и статуями – и сами же их пачкали. Они гордились своими школами, но школы были грязны, как и сидящие в них ученики. И в том не было вины детей и матерей. То была вина идеалистов, твердящих: «Больше грязи – больше денег». Они патриотично и оптимистично дышали грязным городским воздухом, наполняя каждый уголок легких вонючим, тяжелым дымом. «Врывайся без стука!» – говорили они. И ежегодно устраивали Неделю великой уборки, когда все должны были вычищать мусор со своих дворов.
Лучше всего они чувствовали себя, когда разрушение и стройка кипели в полную мощь, когда рождались новые заводские районы. И город стал напоминать тело огромного чумазого человека, снявшего лишнее, чтобы проще было работать, но оставившего на себе несколько примитивных украшений. И такой идол, раскрашенный, но лишенный цвета и установленный на рыночной площади, легко мог бы сойти за бога этих новых людей. Впрочем, они себе бога примерно так и представляли, подобно тому как любой народ сам творит своих богов, хотя некоторые идеалисты посещали по воскресеньям церковь и преклоняли колени перед Тем, Другим, который ничего не смыслил в бизнесе. Но пока продолжался Рост, их истинным богом оставался тот, с рыночной площади, к которому по-настоящему тянулась их душа. Они не понимали, что стали его беспомощными рабами, и вряд ли когда-нибудь осознали бы, что оказались в неволе (хотя это первый шаг к свободе). Как же нелегко сделать это странное открытие, что материя должна служить духу, а не наоборот.
Процветание было для них счетом в банке, черными легкими и чистилищем для домохозяек. Женщины только и делали, что боролись с грязью, но как только они раскрывали окна, дом вновь наполнялся ею. Грязь сокращала их жизни и убивала надежду сохранить белизну. И вот пришло время, когда Люси, после долгого сопротивления, все-таки отказалась от бело-голубых занавесок и белых стен. Внутри она предпочла тускло-серый и коричневый, а снаружи выкрасила домик в темно-зеленый, почти черный, цвет. Конечно, она знала, что грязь никуда не делась, но меньше расстраивалась, потому что теперь дом хотя бы выглядит почище.
Эмберсон переживал плохие времена. Этот теперь уже старый район располагался в миле от центра, но промышленность переехала в другие, процветающие части города, оставив после себя дым, грязь и опустевшие банковские счета. Владельцы больших особняков продали их или сдали под пансионы, а обитатели маленьких домов переехали «подальше» (туда, где воздух почище) или в многоквартирные дома, которые возводились десятками. На их место въехали люди победнее, арендная плата неуклонно снижалась, здания ветшали, и это обветшание вкупе с угольным отоплением становилось последним гвоздем в крышку гроба. Район так покрылся сажей, а воздух настолько провонял, что все, у кого водились деньги, съехали туда, где небо было не слишком серым и дули ветра посвежее. А с появлением новых скоростей всякое «подальше» стало не менее близко к месту работы, чем район Эмберсон когда-то. Расстояние перестало пугать.
Пять новых домов, выстроенных на просторной зеленой лужайке особняка Эмберсонов, не выглядели новыми. Спустя лишь год они приобрели вид престарелых построек. Два дома все еще пустовали, так и не найдя желающих заселиться: неверие Майора в будущее многоквартирного жилья обернулось катастрофой.
– Он просчитался, – сказал Джордж Эмберсон. – Просчитался в самое неподходящее время! Следить за домом сложнее, чем за квартирой, а если еще этот дом в таком грязном и дымном районе, как наш, ни одна женщина не выдержит. Люди квартиры из рук рвали, жаль, отец не увидел это вовремя. Бедняга! Каждую ночь зажигает старую газовую лампу и копается в гроссбухах, еще и электричество в дом проводить не хочет. У него этой весной одна больная радость – налоги снизили!
Эмберсон грустно рассмеялся, а Фанни Минафер спросила, что послужило причиной для такой экономии. Прошло три года с отъезда Изабель с сыном. Дядя и тетя сидели на веранде его особняка и говорили о денежных делах Эмберсонов.
– Говорю же, Фанни, «больная радость», – объяснил Джордж. – Была переоценка собственности, и дом оценили ниже, чем пятнадцать лет назад.
– Но в районах подальше…
