Про «разрешение» было подмечено верно, но пришло время – весной следующего года, – когда вопрос о возвращении домой отпал сам собой. Джордж был вынужден привезти маму, и сделать это как можно быстрее, иначе она не повидалась бы с отцом. Эмберсон не ошибся: ее опасения не увидеть отца основывались не на слабости старческого сердца, а на ее собственном состоянии здоровья. В результате Джордж телеграфировал дяде, чтобы тот приехал на вокзал с инвалидной коляской, ибо путешествие обернулось бедой, и к этому инвалидному креслу на перроне Джордж вынес Изабель на руках. Она не могла говорить, лишь слабо пожала руки брату и Фанни. Золовка, в отчаянии пытаясь ее утешить, назвала Изабель «очень милой». Из кресла ее перенесли в экипаж, и по пути домой она даже нашла в себе силы освободить руку из руки Джорджа и слабо указать пальцем в окно.
– По-другому, – прошептала она. – Все по-другому.
– Ты про город? – спросил Эмберсон. – Город изменился, да, дорогая?
Она улыбнулась и одними губами сказала:
– Да.
– Он станет лучше, особенно теперь, когда ты вернулась и скоро поправишься.
Но она лишь грустно и немного испуганно посмотрела на брата.
Экипаж остановился, сын внес Изабель в дом и поднял на второй этаж в спальню, где ожидала сиделка. Он вышел, когда к Изабель направился врач. В конце коридора уже застыла потрясенная группа: Эмберсон, Фанни и Майор. Смертельно бледный Джордж, не произнося ни слова, взял деда за руку, но старик не заметил этого.
– Когда мне позволят увидеться с дочерью? – проворчал он. – Мне даже встретить ее не разрешили, дескать, это ее расстроит. Дайте мне поговорить с ней. Уверен, она мне обрадуется.
Он не ошибся. Вскоре показался доктор и поманил его. Майор прошаркал по коридору, опираясь на дрожащую трость. Его спина после долгих лет все же изменила гордой военной выправке и согнулась, а нестриженые седые волосы подметали воротник. Старый и иссушенный жизнью человек с трудом шел к комнате дочери. Голос Изабель окреп, и когда старик добрался до порога, в коридоре услышали ее тихое приветствие. Потом дверь закрылась.
Фанни дотронулась до руки племянника:
– Джордж, ты бы перекусил: я знаю, она бы этого хотела. Я уже накрыла… Иди в столовую, там уйма всякой всячины… Она хотела бы, чтоб ты поел.
Он повернул к тете смертельно бледное лицо, искаженное паникой.
– Не хочу я есть! – прорычал он.
И начал расхаживать туда-сюда, стараясь не приближаться к двери Изабель и следить за тем, чтобы звук шагов поглощался толстой ковровой дорожкой. Чуть позже он подошел к Эмберсону, который с опущенной головой и скрещенными на груди руками притулился у окна.
– Дядя Джордж, – хрипло начал он, – я не думал…
– Что?
– Господи, я не думал, что с ней все настолько серьезно! – Он выдохнул. – Когда врач, к которому я обратился… – Он не смог продолжать.
Эмберсон только кивнул.
Изабель пережила вечер. В одиннадцать Фанни робко вошла в комнату Джорджа.
– Здесь Юджин, – прошептала она. – Он внизу. Хочет… – Она сглотнула. – Спрашивает, можно ли к ней. Я не знаю, что ответить. Сказала, что спрошу. Доктор сказал…
– Доктор просил ее не беспокоить! – рявкнул Джордж. – Думаешь, визит этого человека ее не обеспокоит? Господи! Если б не он, все было бы хорошо, мы бы тихо-мирно жили… Нечего пускать к ней в комнату чужого! Пока мы путешествовали, она о нем только разок-другой заговорила. Он что, не знает, что мама больна? Передай ему: врач запретил ее тревожить.
Расстроенная Фанни сразу отступила:
– Передам. Скажу ему, что доктор не разрешил ее беспокоить. Я и не знала… – Она побрела прочь.
Через час в дверях спальни Джорджа появилась сиделка. Она вошла бесшумно, когда тот стоял спиной, но, заметив ее, он подскочил, как от выстрела, и разинул рот – настолько боялся того, что она скажет.
– Она зовет вас.
Джордж только кивнул и пошел за женщиной, но сиделка оставила его у дверей комнаты Изабель и ушла.
Глаза больной были закрыты; не открывая их и не поворачивая головы, она улыбнулась и протянула ему руку, когда он опустился на табурет рядом с кроватью. Джордж взял ее худенькую, холодную ладонь и прижал к своей щеке.
– Милый, ты поел? – Изабель могла лишь шептать, медленно и трудно выговаривая слова. Казалось, сама она далеко и может только подавать знаки о том, что хочет сказать.
– Да, мам.
– Хорошо… поел?
– Да, мам.
Она помолчала, затем произнесла:
– Ты точно не… не простыл в поезде?
– Я в порядке, мам.
– Хорошо. Так приятно…
– Что, мамочка?
– Касаться… твоей щеки. Я… чувствую ее.
Она радовалась прикосновению, как ребенок чуду. Это очень сильно напугало Джорджа, а следом и мысль, что мама почувствует, как он дрожит. Она помолчала, потом заговорила вновь:
– Интересно… Юджин и Люси знают, что мы… вернулись.
– Конечно знают.
– Он… спрашивал про меня?
– Да, он приходил.
– Он… ушел?
– Да, мам.
Она слабо вздохнула:
– Мне бы…
– Что, мам?
– Мне бы хотелось с ним… увидеться. – Она сказала это чуть слышно и очень печально. Прошло несколько минут. – Еще… еще один раз, – прошептала она и затихла.
