– К тому же она так любила тебя.
Джордж уставился на тетю Фанни, его нижняя губа задергалась, он прижал ее зубами и выскочил из комнаты.
Фанни осталась неподвижно сидеть, прислушиваясь. Кажется, Джордж бросился в комнату матери, но после того, как за ним хлопнула дверь, до тети не долетало ни звука. Наконец она встала и вышла в коридор, но и там стояла тишина. Фанни смотрела на тяжелую черную дверь, которая казалась все темнее и темнее, – дверь спальни Изабель. Полированный орех смутно отражал свет люстры, висящей в дальнем конце коридора, что придавало двери таинственности, а единственное яркое пятно на бронзовой ручке было подобно несмолкающему воплю в ночи. Что же скрывалось во тьме по ту сторону двери, во мраке, укутавшем любимые кресла Изабель, ее бережно собранную библиотеку и два огромных ореховых платяных шкафа с ее платьями и шалями? Какие вопросы напрасно звучали в комнате ушедшей навсегда любимой матери? «Господи, что еще я мог сделать?» Непроницаемая тишина была выразительнее всех слов, которыми при жизни отвечала Изабель, и сын начал понимать, сколь красноречивы могут быть мертвые. Как бы ни любили они живущих, мертвые не в силах перестать напоминать об их ошибках – у них просто нет выбора. Джордж мог вопрошать: «Что еще я мог сделать?» – до потери рассудка – ответом ему был лишь грустный шепот Изабель, обреченной вечно повторять одно и то же: «Мне бы хотелось с ним… увидеться. Еще… еще один раз».
Под окнами прошел веселый темнокожий парень, который громко насвистывал песенку о женщинах, рагу и джине, редко попадая в ноты. Потом появилась шумная компания юнцов, возвращающихся домой после каких-то важных событий. Они грохотали палками по планкам забора, хрипло хохотали и даже пытались петь жуткими ломающимися голосами подростков. Безо всякой причины они встали перед домом и почти полчаса галдели, словно стадо встревоженных гусей.
Женщине, застывшей на втором этаже, это казалось непереносимым, ей так и хотелось выйти и разогнать их, но она не решилась и просто вернулась к себе в комнату, за конторку. Фанни оставила дверь открытой и частенько поглядывала в коридор, но постепенно ее внимание поглотили суммы будущего дохода от великой инвестиции в автомобильные электролампы. Она не слышала, когда Джордж вернулся к себе.
Предубежденный человек мог бы сказать, что не стоит вкладываться в компанию, где партнером (как и в несчастном металлопрокатном предприятии Уилбура) станет очаровательный, но слишком беспечный светский лев Джордж Эмберсон. Он слыл одним из оптимистов, искренне верящих, что, если вкладываться во все подряд, что-нибудь обязательно сработает, следовательно, не надо упускать шанса вложиться в достаточное количество бизнесов. Безрассудно отважный и не боящийся смотреть в глаза бедам, он хватался за любой проект, а завидная регулярность, с которой эти предприятия прогорали, убеждала его в собственной уникальности, раз уж не находилось иного утешения. Он был настолько невезуч в делах, что это постоянство позволяло ему громогласно заявлять, впрочем не без искренности, что причина невезучести заключается в том, что до его рождения Эмберсонам слишком везло, а он теперь восстанавливает равновесие.
– Надо было тебе поинтересоваться моим послужным списком и держаться в стороне, – заявил он Фанни весной следующего года, когда дела электроламповой компании пошли наперекосяк. – Сам-то я привык к краху своих претензий на финансовую гениальность. Наверное, примерно то же чувствует воздухоплаватель, чей шар взорвался, пролетая над родной фермой… Иными словами, я пытаюсь описать эмоции человека, который вот-вот шлепнется в грязь своего старого скотного двора. Дела и впрямь идут не очень, хорошо хоть ты не вложилась так, как я.
Фанни порозовела.
– Все наладится! – возразила она. – Мы же своими глазами видели, как лампы работают в мастерской. Светят так ярко, что ослепнуть можно, и нет причин, по которым они не будут работать!
– О да, ты права, – подтвердил Эмберсон. – Лампы отлично работают – в мастерской! Только вот мы не знали, при какой скорости они способны работать в машине. А это оказалось главным.
– И при какой?
– Первопроходцы, осмелившиеся купить наш продукт (вскоре все они потребовали деньги назад), должны были ехать медленнее, чем двадцать пять миль в час, иначе фары не загорались, – с чувством и расстановкой проинформировал ее Эмберсон. – Чтобы сделать свет заметным для встречных автомобилей, надо было держать скорость тридцать миль в час. При скорости тридцать пять можно было рассмотреть крупные предметы на дороге, при сорока становилось видно почти все, а вот если ехать пятьдесят миль в час и быстрее, фары светят как настоящие фонари. К сожалению, люди не любят сломя голову носиться в сумерках, особенно если не одни на дороге, а полицейские настроены против больших скоростей.
– Однако вспомни ту пробную поездку, когда мы…
