Она вроде бы заснула, и Джордж начал вставать, чтобы уйти, но слабое движение пальцев остановило его, и он сел обратно, все еще прижимая к щеке ее руку. Наконец он убедился, что мать спит, и пошевелился опять, желая позвать сиделку; теперь ее пальцы не двинулись, чтобы задержать его. На самом деле Изабель не спала, но подумала, что мальчику нужен отдых, ему надо подготовиться к тому, что неминуемо должно наступить. Поэтому Изабель сдержала свое желание прикасаться к нему – и отпустила.
Джордж застал сиделку в коридоре, где та беседовала с врачом, и сказал им, что мама задремала, потом прошел к себе и с удивлением обнаружил, что на его кровати лежит дед, а к стене прислонился дядя. Два часа назад они ушли в свой особняк, и он не слышал, как они вернулись.
– Доктор говорит, нам лучше быть вместе, – сказал Эмберсон и замолчал.
Джордж присел на краешек кровати. Дрожь не переставала бить его, ему приходилось отирать жаркий пот со лба.
Тянулись часы, старик на постели всхрапывал, но вдруг просыпался и хотел встать. Джордж Эмберсон клал руку ему на плечо и бормотал пару успокаивающих слов. Временами то дядя, то племянник на цыпочках выходили в коридор, смотрели в сторону двери Изабель и так же тихо возвращались, встречая бессильный взгляд Майора.
Один раз Джордж сказал:
– Доктор в Нью-Йорке говорил, что она может поправиться! Я тебе не рассказывал? Она поправится.
Эмберсон не ответил.
Через грязноватые окна пробился рассвет, а через полчаса стало совсем светло, и тогда двое мужчин бросились в коридор, откуда раздался какой-то звук, а Майор, не сообразив, что происходит, сел на кровати. Послышался голос сиделки, появилась Фанни Минафер, пытаясь что-то сказать.
Эмберсон тихо спросил:
– Она хочет нас видеть?
Тут Фанни пришла в себя и громко-громко разрыдалась. Она обняла Джорджа и, всхлипывая от утраты и сочувствия, сказала:
– Она тебя любила! Любила тебя! Любила! Ох, как же она любила тебя!
Изабель только что оставила их навсегда.
После похорон Изабель Майор Эмберсон не проронил ни слезинки: он знал, что разлука с дочерью не будет долгой, предыдущее расставание было длиннее. Он больше не занимался бухгалтерией в свете газовой лампы, а просиживал вечера у себя в спальне, возле камина, подавая голос, только если кто-то обращался к нему. Казалось, он перестал замечать окружающий мир, и ближние чувствовали, что смерть Изабель потрясла его так, что старик затерялся в воспоминаниях и смутных грезах.
– Вероятно, он вновь переживает свою юность, а может быть, дни Гражданской войны. Или времена, когда они с мамой только поженились, а мы, их дети, были еще малышами; когда этот город был маленьким городком с одной мощеной улицей и грунтовыми дорогами с досками вместо тротуаров.
Эту догадку высказал Джордж Эмберсон, и остальные с ним согласились – но они ошибались. Майор погрузился в размышления о жизни. Ни одна деловая задумка не захватывала его так, как поглотили эти новые планы, ибо он готовился сделать шаг в неизвестную страну, где его, наверное, даже никто не знает, разве что Изабель. Его сосредоточенность создавала впечатление, будто он погрузился в прошлое, но это было не так. Впервые после ранения в Геттисбергской кампании[27], когда он вернулся домой и открыл собственное дело, Майор занялся чем-то действительно важным. К нему пришло понимание: все, что тревожило или радовало его в промежуток между этими двумя поворотными точками, – покупки, стройки, торговля, капитал – было пустяком и тратой времени по сравнению с тем, что предстояло совершить.
Майор почти не выходил из комнаты и редко притрагивался к еде, что заставляло домашних печально качать головой, ошибочно принимая его глубокую сосредоточенность за оцепенение. Тем временем жизнь семьи, осиротевшей без Изабель, стала налаживаться, как и положено жизни, пробуждаясь для новых устремлений. На самом деле в оцепенение погрузился не отец Изабель, а ее сын.
Однажды вечером, спустя месяц после смерти матери, он ворвался в комнату Фанни, когда она, склонившись над конторкой, усердно складывала колонки цифр, уже покрывшие несколько страниц. Это математическое упражнение было напрямую связано с ее будущими доходами от электрических фар, только что поступивших в продажу. Но Фанни, устыдившись, что увлечена чем-то, когда ей положено скорбеть, поспешно убрала вычисления и оглянулась, чтобы поприветствовать своего изнуренного гостя.
– Джордж! Ты меня перепугал.
– Прости, что без стука, – сказал он. – Не думал, что ты занята.
Она повернулась на стуле и внимательно посмотрела на него:
– Присядь, Джордж.
– Нет. Я заскочил, чтобы…
– Я слышала, как ты расхаживал по своей комнате, – сказала Фанни. – С самого ужина. И по-моему, ты мечешься там каждый вечер. Не думаю, что это хорошо, твоя мама за голову схватилась бы… – Фанни осеклась.
– Слушай, – поспешно произнес Джордж, – я хочу еще раз убедиться, что все сделал правильно. Разве я мог поступить иначе?
– Ты о чем?
