– На испытаниях все прошло чудесно, – согласился он. – Изобретатель осчастливил нас убедительной речью, а потом ты, я и Фрэнк Бронсон промчались сквозь ночь на невероятной скорости. Впечатления пьянящие: голова так и кружилась от света, огней и музыки. Такого не забудешь: прохладный бриз целует щеки, дорога на милю вперед светла как днем. Однако цена этому…
– Но ведь можно что-то сделать.
– Конечно! Но мои денежки успели растаять. К счастью, ты…
Румянец на щеках Фанни запылал.
– Но разве этот изобретатель не собирается ничего исправлять? Неужели нельзя попробовать…
– Он пробует, – сказал Эмберсон. – Я провел в его мастерской несколько прекрасных деньков, когда сама природа за окнами благоухала весной и дымом. Он напевает себе под нос, и, по-моему, мысли его блуждают где-то далеко от этой нудятины. Полагаю, он уже обдумывает новое, более интересное изобретение.
– Нельзя ему этого позволять! – закричала Фанни. – Заставь его продолжать работать над лампами!
– О да. Он понимает, зачем я к нему прихожу. И я так просто не оставлю его в покое!
Однако, несмотря на то что Эмберсон почти все время просиживал в мастерской, действуя на нервы изобретателю капризной лампы, нашелся еще один повод волноваться из-за финансовых вопросов. Это оказалось связано с состоянием дел Изабель.
– Интересно, где документы на ее дом? – сказал Эмберсон племяннику. – Ты точно помнишь, что в бумагах их не было?
– Да у мамы и бумаг-то не было, – ответил Джордж. – Никаких. Она лишь переводила деньги по чекам деда на свои счета, а потом пользовалась ими.
– Значит, дом так и не был оформлен, – задумчиво произнес Эмберсон. – Я ездил в архив за подтверждением. И отца спрашивал, отдавал ли он ей документы, но он меня сначала даже не понял. Потом сказал, что, наверное, отдавал, когда-то давно, но и в этом не был уверен. По-моему, ничего он не отдавал. Надо поскорее заставить его оформить дом на твое имя. Я поговорю с ним.
Джордж вздохнул:
– Вряд ли стоит его беспокоить по этому поводу: дом мой, и все мы понимаем, что это так. Мне этого достаточно, вряд ли мы с тобой из-за него поссоримся, когда будем вступать в наследство. Я только что от деда, и мне кажется, что ты этими разговорами его только рассердишь. Ему не нравится, когда его отвлекают: мыслями он где-то далеко и хочет там оставаться. Думаю… думаю, маме тоже не захотелось бы беспокоить его, она точно попросила бы нас отстать от старика. Он такой бледный и странный.
Эмберсон покачал головой:
– Не бледнее и не страннее тебя, мой мальчик! Ты бы глотнул свежего воздуха, размялся, перестал бы целыми днями слоняться по дому. Я отца сильно не обеспокою, документы подготовлю сам, а он всего лишь их подпишет.
– Я бы не делал и этого. Не понимаю…
– Потом поймешь, – проворчал дядя. – Состояние дел – хоть за голову хватайся, и я их точно не улучшил, взяв у отца денег на эти чертовы фары. Все равно что сжег. Я на мели, бедняга Фрэнк Бронсон потерял половину состояния, а Фанни… Слава богу, я ее отговорил вкладывать все деньги, иначе тоже осталась бы ни с чем. Но все же ударило по ней больно. Тебе необходимо все официально оформить.
– Нет. Не беспокой деда.
– Беспокойство небольшое. Надо только выгадать момент, когда в голове у него станет чуть яснее.
Но Эмберсон не успел. Размышления о важных вещах заняли у Майора одиннадцать месяцев со дня смерти дочери. Этого оказалось достаточно, и ничто больше не держало его в этом мире. Как-то вечером к нему подсел внук – Майору, кажется, нравилось его общество, по крайней мере так казалось со стороны. Вдруг старик хлопнул себя по колену, будто сделал неожиданное открытие или вспомнил что-то давно забытое.
Джордж вопросительно посмотрел на него, но промолчал. Он, как и дед, почти отвык разговаривать. Но тут Майор сам подал голос:
– Наверное, это солнце. Солнце появилось первым, из него вышла земля, а мы – из земли. Поэтому все мы окажемся на солнце. Сначала уйдем в землю, из которой вышли, а земля вернется на солнце, из которого появилась. Время не имеет значения, совсем никакого, вскоре мы все вернемся на солнце. Я хочу… – Он протянул руку, словно пытаясь дотронуться до чего-то.
Джордж подскочил:
– Дедушка, тебе что-то подать?
– Что?
– Может, стакан воды?
– Нет… нет, ничего не надо. – Рука упала на подлокотник кресла, и старик замолчал, но через пару минут закончил начатое предложение: – Я хочу, чтобы мне объяснили!
На следующий день он слег с небольшой простудой, но, когда сын решил послать за доктором, воспротивился, и Эмберсон подчинился. Утром, самостоятельно встав с кровати и одевшись, Майор отправился искать ответ, который ускользал от его понимания, ушел за объяснениями, которые ему обязаны были дать.
Старый Сэм, пришаркавший с завтраком, обнаружил хозяина в любимом кресле у камина, и даже он сразу понял, что Майор уже не здесь.
Когда в суде начали разбирать состояние дел в огромных владениях Эмберсонов, оказалось, как выразился Джордж Эмберсон, что «никаких владений нет». У семьи ничего не осталось.
