– Я догадывался об этом, – продолжил Эмберсон. – Как специалист по наживанию богатства я гроша ломаного не стою, но мне нет равных, как только дело доходит до предсказания бед.
Он не переставал упрекать себя за то, что не проследил, чтобы отец своевременно оформил дом на Изабель.
– А Сидни с Амелией, вот уж свиньи-то! – добавил он – эта парочка стала его любимой мозолью. – Ничем помочь не хотят. Жаль, что я позволил им тогда вежливо откланяться. Письмо Амелии было наполовину на итальянском, будто она позабыла, как пишется «нет» по-английски. Надо пожить на свете, прежде чем поймешь, что за люди тебя окружают! Дела и так были плохи, еще до того, как они забрали свою треть, и эта треть оказалась единственным нормальным куском в сгнившем яблоке. Я не стал им писать о возмещении, и, юный Джордж, это по меньшей мере оградит тебя от волнений. Не трать на них времени – не пиши, на эту парочку не стоит полагаться.
– Я и не собирался, – спокойно сказал Джордж. – Я ни на что не рассчитывал.
– Думаю, мы даже не почувствуем, как все плохо. – Эмберсон засмеялся, но вышло у него не очень радостно. – Мы выживем, Джорджи, ты-то точно выживешь. Что касается меня, то я уже староват, к тому же слишком привык привлекать чужие ресурсы для войны с этой жизнью: мне будет достаточно просто не умереть с голоду. Поступлю на дипслужбу с окладом в тысячу восемьсот долларов в год. Меня, как бывшего конгрессмена, возьмут. Я уже слышал, что мое дело в Вашингтоне продвинулось. Вот ведь будет жизнь – под пальмами с охлажденными напитками да чернокожими официантами, почти как дома. А как устроюсь, буду и тебе по полсотни высылать. Чем богаты! Конечно, твоего образования для хорошей работы маловато, но ты еще молод, а в крови у тебя выносливость предков. Природа себя проявит, не пропадешь. Никогда не прощу себе потери особняка: он стал бы тебе хорошим подспорьем. Но кое-какие деньжата у тебя есть, скоро начнешь получать небольшое жалованье, да и тетя Фанни, конечно, тебя не оставит, сможешь одолжить у нее, если прижмет, а там и я кое-что стану тебе подбрасывать.
«Кое-какие деньжата» Джорджа были шестью сотнями долларов от продажи маминой мебели, а «небольшое жалованье» в восемь долларов в неделю он должен был получать от старого Фрэнка Бронсона, принявшего его в контору как секретаря и юриста-практиканта. Старина Фрэнк с радостью предложил бы внуку Майора что-то большее, но лучшие его клиенты поумирали, а после опытов с автомобильными электролампами он не был уверен, что сможет оплачивать услуги наемного работника вкупе с собственными небольшими счетами за жилье. Джордж высокомерно согласился на место, тем самым сняв груз с дядиных плеч.
У Эмберсона в карманах гулял ветер, хоть он и получил назначение за границу. Чтобы занять пост, ему пришлось одолжить две сотни из шестисот долларов племянника.
– Сам себя за это ненавижу, – сказал он. – Но лучше мне поехать и получать там хотя бы какие-то деньги. Конечно, Юджин мне не отказал бы – он порывался помочь, но я почувствовал, что в данных обстоятельствах…
– Ни за что! – воскликнул покрасневший Джордж. – Даже вообразить не могу, что кто-то из нашей семьи… – Он сделал паузу, но решил, что необязательно объяснять, что не стоит принимать милостей от человека, которого «кое-кто из семьи» не пустил на порог дома. – Лучше возьми у меня побольше.
Эмберсон отказался.
– Вот что я тебе скажу, юный Джордж: в тебе нет жадности, этим ты весь в Эмберсонов – и мне это по нраву!
Он еще раз похвалил племянника в день своего отъезда в Вашингтон. Эмберсон не собирался возвращаться, намереваясь отправиться в дальние края прямиком из столицы. Джордж проводил его на вокзал, и их прощание несколько затянулось, потому что поезд опаздывал.
