Но за ужином он промолчал, отложив объяснения на потом: Фанни так нервничала и расстраивалась из-за неудавшихся котлет и макарон, к тому же ей не терпелось поговорить о том, как уютно они заживут уже «завтрашним вечером». Ее волнение росло, она вся трепетала, повторяя, как ему будет «хорошо», когда он станет возвращаться с работы и спускаться в столовую, к «хорошим людям, помнящим, кто мы такие», а затем они будут развлекаться, играя в бридж в компании «старых добрых друзей семьи».
Когда они наконец устали копаться в подгоревших остатках ужина, Джордж задержался в столовой, ожидая подходящей минуты начать разговор, но вдруг до него донеслись странные звуки с кухни. Раздался стук, потом громкий шум и грохот жестяной кастрюли, перекрывший звон бьющегося фарфора. Фанни громко запричитала над сокровищами, которые спасла от продажи с молотка, но так и не смогла сохранить для своей «кухоньки». Она по-настоящему нервничала, так нервничала, что больше не могла доверять своим рукам.
На мгновение Джордж испугался, что она поранилась, но не успел дойти до кухни, как услышал, что Фанни сметает осколки, и развернулся. Он отложил разговор до утра.
Пока он поднимался на второй этаж, медленно скользя ладонью по гладким ореховым перилам, его мысли были заняты чем-то более важным, чем смутные планы спать на раскладушке в конторе Бронсона. Посреди лестницы он остановился, повернулся и посмотрел на тяжелые двери, скрывающие черную пустоту бывшей библиотеки. Здесь же он стоял в худший день своей жизни, глядя, как мама проходит внутрь, держась за руку брата, чтобы узнать, что натворил ее сын.
Он продолжил подъем, теперь уже тяжелее, медленнее, все той же поступью вошел в комнату Изабель и запер дверь. В тот день он больше не появлялся и, не отмыкая замка, пожелал Фанни доброй ночи, когда та чуть позже постучалась к нему.
– Джордж, свет я везде погасила, – сказала она. – Все в порядке.
– Отлично, – ответил он. – Спокойной ночи.
Она не ушла и робко продолжила:
– Уверена, нам понравится в нашей новой квартирке, Джордж. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо, а люди там и впрямь чудесные. Не нужно видеть все в черном свете, Джордж. Не сомневайся, все будет хорошо. Ты молод и силен, с головой на плечах, я знаю… – Она запнулась. – Я знаю, твоя мама присматривает за тобой, Джорджи. Спокойной ночи, милый.
– Спокойной ночи, тетя Фанни.
Несмотря на все усилия, его голос звучал сдавленно, но, кажется, она не заметила этого, и Джордж услышал, как тетя прошла в свою спальню и заперлась там на щеколду и на ключ, опасаясь грабителей. Не надо было ей это говорить. «Я знаю, твоя мама присматривает за тобой, Джорджи». Она пыталась его утешить, но после этих слов сна не было ни в одном глазу. Он знал, что это правда, и если такое вообще возможно, то дух его мамы плачет по ту сторону тишины, рыдает и пытается найти врата в мир, где мог бы «присматривать» за ним.
Джордж чувствовал, что, если эти врата существуют, они, конечно, заперты на семь запоров: они столь же неприступны, как жуткие двери библиотеки внизу, в тот день, когда начались страдания, к которым он ее приговорил.
Это все еще была комната Изабель. Она была нетронута: даже портреты Джорджа, Майора и брата Джорджа по-прежнему стояли на туалетном столике, а в ящике письменного стола хранилась старая фотография Юджина и Люси, которую Джордж однажды увидел, но тут же медленно задвинул ящик, с глаз долой, даже не прикоснувшись к ней.
Завтра все закончится, и, насколько было известно, особняку осталось недолго, скоро его снесут. Само пространство, еще сегодня вечером бывшее комнатой Изабель, обретет новые формы в виде свежевозведенных стен, полов и потолков. Но комната не погибнет – она будет вечно жить в памяти Джорджа. Она умрет только вместе с ним и всегда будет тихо шептать о грусти и боли.
Если призраки живут не только в памяти, но и в пространстве, тогда, как только комната Изабель превратится в спаленки и кухоньки, уже существующие в проекте, здесь наверняка поселится ее призрак и новые жильцы обязательно почувствуют беспричинную грусть и отголосок страстей, витавших здесь в последнюю ночь, проведенную Джорджем Минафером в родном доме.
И хотя в его душе не умерло прежнее своевольное высокомерие, в ту ночь он искупил свой самый страшный грех. Возможно, случится минута, когда какая-нибудь впечатлительная или измученная работой женщина выключит на кухоньке свет и в темноте увидит стоящего на коленях юношу, сотрясаемого рыданиями, который тянет руки сквозь стену, цепляясь за покрывало призрачной кровати. Может, она даже услышит тихий голос, повторяющий вновь и вновь: «Прости меня, мама! Боже, прости меня!»
Надо отдать должное Джорджу хотя бы за то, что последняя ночь в доме, где он родился, была заполнена не сетованиями на безрадостное будущее, а сожалением о том, что он потребовал жертв от других людей, пойдя на поводу юношеской гордости. Спустившись рано утром в кухню, он помог Фанни сварить кофе.
