Вместо стены с потолка спустилась галерея – на свете все возможно, – достававшая выдвинутым вперед закруглением до занавешенной сцены, а наверху занимал свою всем видную позицию оркестр. То ли для экономии места, то ли чтобы произвести впечатление, но оркестр как бы парил. Когда он без промедления завел атональный выходной марш, лязги, детский писк вперемешку со сладчайшими звуками, заблудшие сердца под барабанный бой всемирного хода вещей, – не нашлось никого, кто не поднял бы глаз и с превеликим удивлением не узнал бы в дирижере оперного композитора Рихарда Вагнера.
А почему, собственно, и нет? У господина сотрясалось всё: седые волосы, бархатный берет, равно как и чувствительные плечи и руки. Углы фанатично стиснутого рта превратились в узлы, глаза сверкали, палочка чистого золота показывала, когда вступать другим столь же великим людям. При известном капельмейстере и оркестранты были под стать – Верди, Берлиоз и Дебюсси. Надежный Брамс в окладистой бороде трудился над замысловатейшим из всех джазовых инструментов. А за роялем усердствовал сам Шопен.
– C'est bien lui. Il baillе aux nues[30], – вскричала мадам Бабилина.
Между тем, уснув с открытым ртом, он все же барабанил по клавишам назло некоему Падеревскому. Бах – у того с первой же минуты съехал парик – являл взорам коричневую, красиво расшитую визитку и толстые белые икры. Инструмент, по которому он водил смычком, в свое время прозывался поющей пилой за издаваемый им скрип. Бах обращался с инструментом благочестиво, и тот не оставался неблагодарным. Если и был здесь Моцарт, он прятался сам и прятал свою не в буквальном смысле этого слова веселость за спиной у Чайковского, тот же, рослый и пламенно честолюбивый, колотил в литавры, оставляя на них вмятины, а уж заменитель бубенчиков вообще сразу разнес на куски.
Набившаяся в салон публика приняла это все к сведению и в распоряжение. И даже более: все это и без того принадлежало ей благодаря укоренившейся традиции, которая в соответствии с законами нашего переменчивого века постепенно обрела именно такой облик. О, культура, культура, здесь они чувствовали себя как дома.
– Боттичелли. Весна, – обронил банкир Нолус как полнейшую очевидность.
У арфы стояла утрированная и потому легко узнаваемая центральная фигура старинного полотна, покрывало из паутины поверх мерцающего тела, безнадежно тупое лицо окружено белокурыми змеями. Поскольку Нолус покупал и продавал картины и даже называл свою виллу beauty house[31], его информацию без долгих разговоров приняли на веру. К тому же у людей нашлись заботы более насущные.
Моцарт и все остальные пребывают сверху и вовне, они лишены наших недостатков и, по сути, символизируют высокомерие, если учесть проблему сидячих мест. Здесь, внизу, очень важно, возле кого тебе доведется сидеть, достаточно ли близко к сцене, увидят ли тебя, в нужное ли ухо выдохнешь ты свое самовосхваление. Разумеется же, личная политика должна идти на одном дыхании с лестью. Последняя, каким толстым слоем ее ни намазывай, никогда не может оскорбить, сумей только придать ей такой поворот, будто это не лесть, а дерзкая откровенность. Мастер светского общения, не кто иной, как Пулайе, выдержал данное испытание с первого захода.
Произошло это в самом начале среди первой толчеи, когда многие, кому по праву и по заслугам полагались разве что места в аванзале, с помощью пинков и тычков пробились к самой сцене, пока еще закрытой. Позднее Артур совладает с ними, чтоб они не слишком о себе возомнили. Но тогда – оркестр бессмертных как раз заиграл вторую вещь – Пулайе утвердился впереди партера для элитной публики. Лицо его, заимствованное у кота в сапогах, могло при желании задеть осыпавшийся лоб военнопромышленника. Вторая плешь, собственность генерального директора, сидела отворотясь: ее как раз фотографировали. На очереди был фабрикант пушек.
– Ваша светлость! Стреляют! – Пулайе издал донельзя пронзительный крик ужаса.
– Это вы? – спросил президент, словно открыв для себя соседа. – Я слышал, вы никогда не стреляете, вламываясь в чужой дом.
– Ну, вы ведь тоже не обслуживаете собственноручно свои пушки, на которых тем не менее держится миропорядок, – доверительно парировал Пулайе. Одновременно фоторепортер включил вспышку. Столь же одновременно бронированный фабрикант почувствовал, как нервическая рука обхватила его плечи.
– Вот как! – страшно зарокотал он, пытался даже запоздало приподняться, но рука придавила его к сиденью. – Вы своего добились! Вы положили на меня руку и обесчестили мой портрет. «В беседе с жуликом экстра-класса» – вот какая подпись будет стоять под нашим, да-да, под нашим снимком!
Ярость фабриканта граничила с отчаянием.
– Не придавайте этому больше значения, чем надо, – попросил опасный кавалер поистине очаровательным тоном. – «В беседе с другом» – вот какая будет подпись. Вам это ничего не стоит, а мне может сослужить хорошую службу.
– Вашим аферам! – стонал употребленный во зло деятель. – Под этот снимок вы получите, сколько пожелаете. Я даже отпереться не смогу.
