Вышло так, что прекрасно сохранившаяся банкирша и знаменитый человек с поводом для огорчения между лопаток какое-то время остались одни. Она предложила певцу отвезти его в отель, и хотя отель был сразу за углом, он из вежливости согласился. Но вместо того чтобы повернуть лицо к выходу, она обращает его к некоей чуть прикрытой двери и распахивает ее.
– Бьюсь об заклад, маэстро, вам еще ни разу не доводилось видеть «Кабинет Помпадур».
Он видел его, хотя только снаружи, когда, стоя под лавровым венком, размышлял о своем выступлении, но из вежливости согласился, что не видел, и оба вошли туда – причем Тамбурини не преминул оглянуться по сторонам, не занесет ли туда par le plus grand des hasards[114] его немилосердную приятельницу Бабилину. Вообще-то он знал, что Бабилина давно ушла, но это ничему не мешало.
С тем же успехом ему могла прийти в голову до сих пор не забытая, хотя вот уже двадцать лет как отошедшая, Ивонна. Она была очень порывистая особа, и, когда это казалось совершенно невозможным, она возникала перед ним.
Действительно, в его представлении Анастасия совершенно переняла у давней Ивонны манеру вести себя. Сценическая память поддержала возникшую у пятидесятилетнего склонность смешивать десятилетия.
Пораженный, будто и в самом деле на нем лежала какая-то вина, внутренне готовый к отступлению, Тамбурини последовал за прекрасной Мелузиной в кабинет, мало того что пустой, так еще вдобавок исторический. Фигуры, вполне бы здесь уместные, отсутствовали. «Что нам следует сделать в подобных обстоятельствах? Промолчать. Я не буду высказывать антикварных познаний, она же поостережется вспоминать свои страдания».
Эта мысль и в самом деле была ей чужда, оставалась чужда, пока не настал должный миг. Она уже стояла по эту сторону двери, она уже захлопывала ее и все еще не понимала, о чем идет речь. Это была отчаянная попытка самолично определить свою судьбу, удержать ее, распоряжаться собственной личностью, не уступать ее из небрежности то ли несчастью, то ли, почем мне знать, – унижению.
Нельзя, будучи вдвоем в комнате, долго стоять спиной друг к другу, разве что надвигается нечто из ряда вон выходящее. Внезапно висок, внезапно щека красавицы прильнула к плечу малорослого певца. Поэтому коленям надлежало в напряженной позе поддерживать их полунаклон. Долго так не простоишь, поза была избрана ошибочно, как знал сей опытный. И он заговорил, щадя ее:
– Только не плакать, моя восхитительная подруга! Вашему прекрасному лицу почти миновавшая ночь не нанесла ни малейшего урона. Несколько слез могут многое испортить, слезы, которым вы не дадите упасть на землю, опасны для вашей по-прежнему гладкой кожи.
– Так и слышится: для моего без единой морщинки достоинства.
– Хорошо, вы готовы уступить какую-то часть своего достоинства. Это ровно ничего не значит для человека, подобного мне. Отказ от достоинства может обернуться благодеянием.
– Человек, подобный вам, готов умалить себя, лишь бы увильнуть. – Это сказано очень жестко. Хорошо еще, что с негодованием, не то ему пришлось бы остерегаться ее презрения. Нет, уж лучше он примет на себя ее гнев.
Она уже сидит на хрупком канапе, а второе место жестом предлагает ему.
– Я вовсе не заманила вас в западню, друг мой, – небрежно роняет она таким тоном, словно просит открыть или закрыть окно.
Тамбурини решил, что при этих словах ему надлежит улыбнуться.
– Ах, какая бы это была сладкая западня, – сказал он столь же тщеславно, сколь и скромно.
Ее взгляд скользнул по нему сверху вниз.
– По-моему, вы и впрямь меня не понимаете.
Он, прижав руку к груди:
– Вы переоценили меня, о женщина моей мечты! Вы и сейчас в заблуждении. В ваших же собственных интересах я прошу вас увидеть меня таким, каков я на самом деле: заурядный человек, без более высоких притязаний, чем имеет в его возрасте любой лавочник. Я просто отмечен двумя редко совпадающими дарами. И вы это знаете.
– Да, потому что вы сказали мне это еще вчера вечером, в другой комнате, где я была счастлива.
– А за несколько минут перед тем вы испытали разочарования.
– Всего лишь одно. И именно в нем я нашла утешение у доброго человека, которого я теперь не узнаю.
– Он притворяется, чтобы не причинить вам боль, – искренне признается Тамбурини. После чего он без церемоний прижал ее колено ладонью, не то она встала бы и оборвала разговор. – А теперь я хочу слово в слово повторить вам то, что подумал, когда вы уходили, а я глядел вам вслед. Вот это была бы женщина для моего дома на лоне природы. Много детей! Смеха! Шуток!
– Была бы, – повторила она вслед за ним.
Он пояснил:
– Когда сам я был моложе. И еще мне надо бы с самого начала быть другим.
Мелузина засмеялась. Жалостный смех, но она его не стыдилась. За много, много часов она первый раз почувствовала облегчение.
– Дорогой друг, – сказала она, даже и не хриплым голосом. – Я не выдвину, подобно вам, множества условий, чтобы признаться, чего я одновременно с вами желала себе или теперь думаю, будто желала. Что прошло, то прошло.
