– Я и сам боюсь, что Стефани вместе с матерью уже покинула роскошное празднество. – Чем тише говорил Андре, тем сильнее он возмущался. – Если судить по мне, с нее больше чем довольно.
– Нет, – поправил его дед, – она осталась.
– Ты и это знаешь?
– Она слишком долго от тебя страдала. И поскольку это дает ей все основания уйти домой, она непременно останется.
– Дедушка! Сегодня ты понимаешь решительно все. Тогда скажи мне, почему я испытываю нечто похожее на ненависть. Раньше это без сомнения было тем, что называют любовью.
– Любовью, дорогой мой, это еще только должно стать. Я наблюдал сегодня ваши маневры. Вы оба старательно делали вид, будто никогда раньше не знали друг друга.
– Ради бога, о чем ты?
– Я мог бы объяснить это собственным приключением. – Девяностолетний говорил бодрым и веселым голосом. – Другая пара вовлекла меня в свои дела. Она пожелала обнажиться на глазах у публики.
– То-то и оно! – сказал Андре. – Это нас и отпугнуло. Мы без слов отменили свою помолвку.
– Да что ты говоришь! – пошутил Балтазар. – Ваша помолвка становилась все прочнее. Каждый из вас сожалел об утраченной свободе, но вы были беззащитны. Я знавал в свое время некую Мелузину, – вспомнил он вдруг.
– Как? Ее мать знала тебя? – Своим вопросом Андре словно бы сказал: «Ну, тогда она и впрямь старуха».
– Вот видишь! Одной заботой меньше. – Балтазар не сумел должным образом докончить свою фразу – табуретка вместе с ним совершила полный оборот. – А я всего-то и хотел похлопать тебя по плечу, – пояснил он, чтобы оправдать то ли табуретку, то ли того, кто ее крутанул.
– Ты великодушен, как всегда, дражайший тайный советник! – Андре выказал искреннюю радость. – Мой рисовальный табурет вращается и со мной, по-другому он просто не умеет. Но я мог бы в лучшем случае предложить тебе тахту, на которой я сплю.
– Только не ложиться. Для этого вполне хватит вечности.
– Тем лучше, если ты еще хоть какое-то время посвятишь рассмотрению земных проблем – моих, например. Представь себе, мать тоже давно печалится обо мне. Ну чего мне вообще может быть от нее нужно, однако и среди ночи я был с ней. Дедушка, ради бога, скажи мне, что делала в это время ее дочь.
– Можешь радоваться: она плакала.
– Невероятно. Да мне следует убить себя.
– Не притворяйся, умеренно страшное чудовище! Сразу после этого ты возник у стола, где сидела она, чтобы получить удовольствие при виде ее покрасневших глаз.
– Нас разделяло множество людей. Мы сидели, отвернувшись друг от друга. И общались через твое посредство. Чтобы сделать неправым другого, каждый говорил свою собственную ерунду.
– Ты выдал меня лишь затем, чтобы набраться сил. Любовь разгоняет сомнения и, как мы видим, делает великодушным.
– До сих пор, старина, ты лишь насмехался надо мной и ничего не объяснял.
Андре сохранял серьезность, которая уже граничила с суровостью. Табурет – неизвестно, от прикосновения чьей руки на этот раз, – совершил очередной оборот. Андре остановил его. Девяностолетний со вздохом покорился и остановке, и требованию проявлять достоинство.
– Я вспоминаю, словно тому всего полвека, – начал он, – моя манера любить состояла единственно в самопожертвовании и в общем-то представляла собой некую блистательную конфузию.
– Ты, тайный советник, жертвовал собой? А по тебе этого никак не скажешь.
– Немедля и полностью. И наставал день, когда каждая моя женщина упрекала меня в этом. Но я боялся этого с самого начала, а потому мешкал под мантией равнодушия.
– Эге-ге! – воскликнул юноша.
– Ты явно узнаешь себя. Во всяком случае, я не обрел преемника, ни делового, ни какого другого, в моем сыне Артуре. Вот в тебе, может быть?..
Девяностолетним нетрудно копать глубоко, подумал Андре. Все, о чем они рассказывают, ушло вглубь. Он внимательно слушал.
– Если как следует вдуматься, – повествовал старик, – я был тяжеловат на подъем и противоположность тому, что называют «сорвиголова». Вот почему я не раз и не два нарывался на ту, какую надо, и она учила меня уму-разуму. А ты знаешь, что они и разорили бы меня? – спросил старик, заметно подняв голос. – Им просто не удалось, государство высыпало на меня слишком много денег.
– Артур никогда не позволил бы женщинам себя разорить, – напомнил внук.
– Он-то нет. Но вот ты…
– По счастью, эта проблема отпадает. У меня ничего нет и ничего не будет. Вообще же мы отказываемся и в этом едины.
– Ты и Стефани? Можешь тешить себя этой мыслью, если тебе так хочется. Женщина всегда найдет, куда девать деньги. Я в свое время узнал это, лишь когда никаких денег больше не осталось. Твоя нареченная не намерена экономить ни на любви, ни тем более на жизни. Боязнь связать себя, принести себя в жертву существует только с твоей стороны.
– Во всяком случае, мы уговорились работать мало, – Андре изменил тон, – и решительно отказаться от борьбы за место под солнцем.
Таковы были первые слова, высказанные решительным тоном. Старик выслушал, покачал головой и сказал «да».
