– Если бы знать, – вздохнул он, как бы цепляясь за свою или за их общую нерешительность. Отсрочка, прежде чем разойтись. Вступая в этот разговор, он еще не знал зачем. Теперь же он видел только свою боязнь затянуть его до пределов возможного, перечить ей, удерживать ее. – «Прошло» – говорите вы? Но себе-то вы признавались в своих желаниях?
– Прикажете выразить это на словах? – Она сделала вид, будто раскидывает руки, и голова ее ненадолго откинулась назад.
«Значит, все-таки об Опере, – подумал он. – Если бы я дал ей тогда встать, ее колени тоже бы участвовали в спектакле.
Легкий изгиб бедра, чтобы условно прижать того, каким я никогда не был, к своему реальному, такому красивому телу».
– Не надо слов, Мелузина, пусть это останется самым дорогим, что мне довелось бы услышать в моей жизни.
– Это не было бы объяснением в любви, – трезво возразила она.
И он ответил:
– На свой лад это все же стало бы объяснением. Оно не было бы напрямую адресовано портняжному манекену, мудрому и благородному, но оно дало бы предлог, помогло бы случаю. Вы любили бы свое прибежище. Но так или иначе это было бы прибежищем у него.
И прежде чем он сумел ей помешать, она поднялась на ноги. Ее роскошные бедра продемонстрировали именно тот угол наклона, какой он и предвидел. Ее безупречной белизны руки – ибо они отбросили темные рукава манто – были демонстративно распахнуты и выражали готовность. Ему не оставалось ничего иного, как упасть в их объятия, если силы окончательно его оставят. Так и случилось, и тогда он рухнул перед ней на колени, глаза закрыты, внезапная мертвенность лица, он не двигался, дожидаясь ее решения. Опрокинуть его навзничь кончиком туфли? Это напрашивалось. И жестокая улыбка, которая появляется у них, когда мы пасуем.
Она, однако же, подхватила его под мышки, притянула ближе, как ребенка, приподняла ему подбородок, так что он поневоле должен был взглянуть на нее. И, глядя ему прямо в глаза, промолвила:
– Очень жаль. Был друг людей и бескорыстный друг женщин: им дозволялось даже быть уродливыми. Вот Бабилина, к примеру, не уродлива и не красива.
– Либо то и другое сразу, – перебил он, – но ее я обидел.
– Меня нет. Вообще-то вы меня даже и не разочаровали. Я всегда мечтала о друге, которого покидала бы время от времени. Бедные любовники со всеми их недостатками не шли бы с ним ни в какое сравнение. Но ваше – о, сколь человечное! – поведение соблазнило меня, я не могла отказаться от единственной – и последней – попытки. Вы меня поняли. Верно поняли, – повторила она.
– Хочу признаться, – тихо проговорил он, и действительно это походило на исповедь: – Самой популярной, чтобы не сказать самой желанной женщине пришла в голову мысль бежать всего, что могло бы ее удержать, разделить свое одиночество с другим, который был подобен ей, так же как она, покинул бы свет и, так же как она, старился бы в мире и покое.
– Ибо эти двое были отмечены…
– …блеском и позором, – послушно завершил он.
– Предопределено даже, что один будет слабеть, другой же возьмет верх. Доведись мне быть на сцене спустя десять лет, голос бы мой произносился, и тем отчетливей выступило бы на первый план второе.
Она вовсе не требовала, чтобы второе было названо по имени. И взамен надеялась, что и он со своей стороны, по крайней мере на словах, пощадит ее состояние. Он явно обдумывал более мягкий вариант.
– Женщина, которая от природы красива, останется такой всегда соответственно периодам своей жизни. В этом опасности нет. Опасность в переменчивости поклонников, которые под конец становятся весьма молоды. А красота, наделенная опытом, желает надежности. Отсюда возникает идея популярной светской дамы поменять прихотливый свет на постоянное прибежище уединенного сельского дома с умолкшим певцом внутри.
– А почему бы и нет? – Настойчивый вопрос. Ответом служило его лицо: сомнение, отразившееся на нем, было бесповоротным, слова убеждали меньше.
– Шесть месяцев, – произнес чистый голос певца, словно исполняя песню вечной любви, – шесть месяцев, или, пожалуй, дадим ему все восемнадцать. Тогда он начнет свое прощальное турне, а вернувшись, уже не застанет ее.
– Но почему? – спросила она снова. – Оба вполне могут обождать. – Это не настойчиво, она говорила нейтральным голосом, как будто вмешивалась в чужие дела. Она говорила с тайным опасением: не надо слишком волноваться, это старит.
Он ответил:
– Обождать мог бы скорей неверный виртуоз. Женщина, чьей благосклонности некогда домогались, начнет сама искать то, от чего по легкомыслию отказалась.
– Назовите причину сами! – потребовала она и, поскольку он смолк, как и его лицо, продолжила: – Ваши вечно неупорядоченные дела, ваши мальчики, которые уже начинают отвечать «нет».
Он прижал руку к груди. Опустив глаза долу, к ее ногам, он признавал свою вину:
– Простите меня, о спутница моих грез, которым не суждено свершиться. Мое чувство изощрялось в замыслах, прекрасных и потому утомительных. А все я, это я непродуманно, хотя и не против воли, внушил вам планы: человек разумный никогда бы таких не строил.
