Он открыл перед ней дверь, верней сказать, его рука держала дверь закрытой несколько секунд, достаточных, чтобы шепнуть над ее плечом:
– Выходите за своего делового друга, которого называют Артуром.
Она вышла в дверь, которую он не держал более. Она не оглянулась. Сказанные им на прощание слова нимало ее не удивили.
Внизу, на улице, тем временем многое погасло, было отодвинуто, скрылось. Дуговые фонари, прожектора, телохранители, швейцары, выкликавшие машины, шустрые тайные агенты, которые неотступно бдели, напитки для шоферов, уличные девочки, подобно мотылькам слетевшиеся на яркий свет, и каких там еще не было странных прохожих – все исчезло. Праздничное освещение, некогда весьма значимое преддверие торжества, захватывающее даже улицу, погасло, пересиленное занимающимся деловым днем.
Одинокая женщина садится в свою машину, проще говоря – в последнюю. Уже на подножке женщина полуоборачивается, она, помнится, собиралась подвезти кого-то домой.
Андре и Стефани заняли целый стол, первый попавшийся, за большинством других никого не было. На заднем плане, вокруг сцены, с недавнего времени покинутой музыкантами, что-то суетилось, слабо или судорожно, умеренная толчея.
Может, кто-то сделал свой взнос последними гостями, вот они и не расходились. Между тем с большей или меньшей достоверностью можно было сказать, что этому резко очерченному профилю просто некуда податься, что фигура с фельдфебельскими замашками страдает у себя во дворце навязчивыми представлениями, почему и старается размотать ночь где-нибудь еще. А что до дамы справа…
С голубым начесом?
Именно она охотно прихватила бы к себе обе фигуры с единственной надеждой, что из этого может получиться история, а ее портрет – попасть в газеты.
– Рассеянные звездочки я уже убрал. Может, вообще выключить свет? – спросил Андре.
Тихая юная парочка без всякого расчета заняла удачное место, из этого уголка можно было глядеть на обе стороны, даже видеть часть зала с дорогим папенькой. Артур, измотанный сверх всякой меры, в чем он никогда бы не признался, лежал всей грудью и локтями на одном из углов расчищенного буфета. Кушанья, которые он поглощал в порыве слепой жадности, были остатками, он вытащил их из карманов наемных слуг, всех четверых, не то они послужили бы пропитанием для четырех семейств.
– Вкусно? – спросил кто-то за спиной у обжирающегося Артура.
– За семь часов – ни крошки во рту, – пробурчал Артур, закрывая миску рукой, чтобы спасти от грабежа. – Борьба за существование требует всего человека без остатка. Я не пытаюсь облегчить ее себе, как это делаете вы.
– Ну и ладно, – сказал, куда-то направляясь, Нолус.
Артур пробурчал ему вслед:
– Я целую ночь бьюсь с нашими заимодавцами, мне это уже стоило паралича голосовых связок.
– Это стоило вам гораздо, гораздо больше, – сказал банкир, волосы начинаются совсем низко, вылитая горилла, но в его речи проскальзывал какой-то непонятный оттенок. Сострадание? Издевка? Радость обманщика? Переутомленный Артур не мог это не почувствовать, но чувство не пробилось до сознания. Он держится за свою устаревшую идею, и не диво, что друг его жалеет и высмеивает.
– Только малость подзаправить машину! – Жующего было трудно понять, он разжевывал и глотал слова вместе с содержимым своего рта. – Потом пойду собирать чеки, плод моих усилий! Венец приема! Ga colle, mon président[119]. Подавайте-ка сюда! Crachez la forte somme! Rattrapez-vous sur le beau sexe![120]
Главным образом для вящей наглядности своей заправки он налил в свое шампанское очень много коньяка и опрокинул в себя эту смесь. Наличием бутылок он был обязан личному обыску четырех лакеев. Лишь тут пронырливый биржевик заметил, как плохо обстоят дела. Пациент перенапрягся духовно еще больше, чем физически. Это и нам известно по черным пятницам. Если по ошибке где-нибудь рядом оставили веревку…
Проворно, чего никто бы не ожидал от этого грузного человека, он обшарил ближайшие окрестности либо сделал вид, будто обшаривает. Никаких веревок.
– Вы яд при себе не носите? – спросил он строго.
– Я завтракаю, – гласил четкий ответ.
– Тогда дело обстоит по-другому. Вы внезапно впали в детство по причине последовательного злоупотребления сенсациями. Опасность вечно подстерегала вас в интенсивности ваших профессиональных занятий.
– Во всяком случае, я философ, – лепетал Артур. – Нолус Темный выбьет меня из седла.
– Уже сделано, – заметил успокоенный Нолус.
Несчастный, все еще ослепленный алчностью, от своей тарелки:
– Попробуйте сами собрать чеки.
Сказать еще раз «уже сделано» было бы слишком дешевым ударом, по соображениям вкуса знаток искусства к нему не прибег, попутно обронив пустячный совет:
– Попробуйте выбить капиталец из тех laissés pour compte[121], которые там, в задних комнатах, изнемогают от сонливости.
– А вы? Мои президенты, каждый по отдельности, слышали из ваших собственных уст, что вы уезжаете в Панаму.
