– Всегда, – отвечала она, даже не дав ему договорить. «Это я сказала с большой страстью, – радостно отметила она про себя. – Теперь можно вернуться и к сдержанности». – Кстати, разве я могла взять машину и бросить Мелузину здесь?
– Она давно удалилась, и провожал ее Тамбурини.
– Эта парочка, дорогой Андре, до сих пор пребывает – сказать где?
– Есть только одно-единственное место. Там уже многие побывали. Но не мы, о Стефани!
Она не поцеловала его. Она подышала ему в щеку. А он прошептал слова, которые вполне выдержали бы и обычную силу голоса:
– Робкие мы с тобой. Традиционная благовоспитанная пара в садовой беседке.
– Может, так только кажется, – сказала она.
– Я никогда тебе не признаюсь, что мне посоветовал сделать Балтазар.
– Но ты сделаешь это?
– Данный дом для такой цели не предназначен, – пояснил Андре, и они разняли щеки, чтобы поглядеть друг на друга, им хотелось сделать вид, будто это смешно. Нелепое честолюбие побуждало их казаться выше этого. «Ну и дураки же мы», – думали оба. Но направление, принятое разговором, было sans issue[123], как каждый из них себе признавался, почему они и переменили язык, назвав свое положение недопустимым. Андре спросил без видимой связи: – А о чем могли разговаривать певец и твоя мать?
Она знала, что вопрос этот был так же мало ему нужен, как и ей. Она ответила не сразу и не на весь вопрос. О, юная Стефани, конечно же, не сразу выложила печали зрелой Мелузины. Это скорей годилось для того времени, когда они с Андре не держали пальцы плотно сплетенными, когда каждый из них не ощущал ускоренный пульс другого; когда они не любили безмолвно, невыразимо.
Какая несправедливость: в эту минуту Стефани утратила способность привычно сочувствовать своей бедной, достойной всяческого восхищения Мелузине, пусть даже с ласковой иронией, но в глубине души серьезно и неподдельно. Теперь ей надо по-настоящему задуматься, как обстоят дела с ее матерью, память пробуждает в ней тревогу.
– Je suis toute chagrinée[124], – говорит она носом в столешницу.
Он догадывается почему. Ее тревожит собственная совесть. А его? Что бы ни происходило в эту минуту в пресловутом кабинете, он все равно замешан, и они могут возложить на него ответственность. «Ну и пусть! Я возьму на себя больше вины, чем мне причитается. Я буду ее преувеличивать – из тщеславия. Большая, красивая женщина, ее наполненная жизнь – и я, у которого только и есть что мои двадцать лет, способен ввергнуть ее в отчаяние! Быть того не может! Слава богу, я выхожу из этого приключения».
Тут Стефани говорит:
– Я уже один раз вырывала у нее из рук стакан, где она растворила уйму снотворного.
– Ужас! – стонет Андре и пытается вскочить со стула. Она прижимает его к сиденью.
– Брось! Тогда на то были деловые причины – решающие для нее, как мне кажется.
– Вот мы сидим здесь и мы счастливы, Стефани, а сколько вины в каждом счастье?
– Тише, родной. Давай начнем сначала. Вот дверь, у которой мне не надо было подслушивать. Это более или менее историческая и, во всяком случае, хлипкая дверь. Не задавая никаких вопросов, я поняла, что Мелузиной в эту минуту пренебрегли. Я не употребила бы это слово, но употребляю в духе ее поколения, когда любовь непременно обставлялась торжественными деталями, лишь бы дела от того не страдали.
– Ну а если отвлечься от дел, разве это не изменилось? – спросил он, решив вопрос для себя.
– Что «это»? – полюбопытствовала она. – И что осталось таким, как было? Скажи, о мой дорогой Андре?!
– Что мы можем быть очень несчастны. Потерять тебя – а сегодня вечером эта перспектива какое-то время стояла у меня перед глазами – означало бы для меня с непреложной уверенностью, что жизнь не удалась.
Вот это она и хотела услышать. Стефани не отрицала, не лицемерила, она прямо сказала:
– Наконец-то.
Наконец-то все стало на свои места. Необходимо было его объяснение, чтобы оба отбросили свои тревоги, самодельные тревоги, возникшие в связи с делом Мелузины, делом Балтазара. Дело Артура тоже надлежало выкинуть из головы, да, по сути говоря, и весь великосветский прием целиком и полностью. Все миновало, простейшее объяснение в любви есть выражение правды, оно наводит порядок. Теперь можно встать из-за стола.
– Но куда? – снова пожелала узнать Стефани. – В конце концов Мелузина действительно ушла. А меня бросила, ее оправдывает большое-пребольшое горе.
Андре вскочил, не успев еще ничего подумать.
– Если эти ужасные люди не уберутся по своей охоте, у меня, коль на то пошло, есть обязанности перед этим домом, – наизусть продекламировал он.
Она сказала:
– Перед этим домом? А где ж тогда его хозяин?
Факты выглядели следующим образом: Артур больше не ел, не выпивал и не спал на виду у всех.
Он, должно быть, использовал краткий миг просветления, чтобы отступить. Но как здесь отступают? Все перевернуто вверх дном, и свою комнату ему не найти.
– Значит, он в моей, – решил Андре.
При этом оба они двигались к аванзалу, куда занесло изрядно поредевшее общество. Общество это явно стремилось быть в форме, вот только сил к тому не осталось.
