Вера, надежда, резня полностью

Ну, я вернулся туда, где был в начале наших бесед пару лет назад. В основном депрессую и пытаюсь писать песни. Разница в том, что сейчас я не сижу на балконе, как в разгар пандемии, и не подставляю лицо летнему солнцу! Я живу в маленькой квартирке над магазином в Кенсингтоне, а под окном ходят люди в зимних пальто, и улицы заледенели. Хоть сейчас все по-другому и многое изменилось, сценарий по сути остался прежним. Снова и снова борьба с ангелом всю ночь напролет.

Как драматично!

Ха! Рад снова с тобой общаться.

Я тоже! Итак, еще в конце лета 2020 года ты начал писать песни для «Carnage» и депрессовал. Однако в этот раз ты выглядишь не таким унылым.

Это потому, что я написал пару удачных строк перед тем, как ты позвонил.

Так давай их услышим.

Ага, еще чего!

Ладно, а в этот раз тебе полегче?

Все это по-прежнему трудно, и я все так же пытаюсь сплести из вовсе незначительных, на первый взгляд, ниточек что-то существенное. Снова вечные муки творчества, по крайней мере, для одного скромного поэта.

Да, ты говорил об этом в книге.

Такое ощущение, что, когда я начинаю писать песни, весь достигнутый в каких-то аспектах прогресс улетучивается. Очень странно. Будто попадаешь в подземелье, совершенно отчужденное и такое пустое! Там раз за разом тебя отбрасывает к началу, и ты снова и снова оказываешься наедине со своей сущностью. Это полностью отнимает энергию у других аспектов жизни.

Значит, творчество очень сильно мешает нормальной жизни?

Да, в немалой степени. Гастроли тоже вмешиваются в привычную жизнь, но иначе, позитивнее. Все остальное откладывается на потом. Но творческий процесс в его начале – он, помимо всего прочего, требует от тебя опустошения. Поэтому творчество может раздражать и удручать. Но знаешь, постепенно все налаживается. Строчка здесь, строчка там.

Да правда? Похоже на прогресс.

Я пока не смею ни о чем говорить.

Ты суеверен в этих вопросах?

Ну, мои стихи – это робкие малютки. Их легко спугнуть.

Да, понимаю. Итак, с тех пор, как мы доделали книгу, многое изменилось. Первый же наш разговор ты начал с того, что терпеть не можешь сам жанр интервью, но с тех пор ты дал их немало в связи с выходом книги здесь и в Америке.

Да, я согласился на интервью, Шон, пожертвовал собой ради общего дела! И даже не раз. Но знаешь, я хотел продвигать эту книгу, потому что она, по-моему, удалась. Думаю, мы проделали хорошую работу. Эта книга – не пустышка. Есть чем гордиться.

И как прошли эти интервью?

Не знаю. Интервью для СМИ все еще строятся, примерно как я и описывал. Вырвут несколько цитат из контекста и сунут в предвзятый нарратив. Хотя некоторые интервью были хороши. Иногда разговор складывался удачно. Тем не менее я всегда недоволен этими статьями.

Именно поэтому я напрочь отказался от интервью. Я дал одно вскоре после смерти Артура, но изъяснялся настолько косноязычно, что как будто предавал Артура, Сьюзи. Просто ужасно. У меня вообще не было слов, чтобы ориентироваться в этом новом и зыбком пространстве скорби. Так унизительно… Я поклялся никогда больше не давать интервью, пока не научусь говорить о таких вещах осмысленно.

Мы также провели довольно интенсивный книжный тур с раздачей автографов. Несколько городов по Британии, более пяти дней. Скажу честно, я был в этой затее сильно не уверен, но все прошло на удивление воодушевляюще и насыщенно. Порой я был очень растроган историями, которые люди рассказывали о своей жизни, о потерях, об опыте карантина. Это в каком-то смысле заставляло смирить гордыню.

Да, мне тоже очень понравилось. Возможность общаться с людьми лицом к лицу – отличное, как по мне, средство от мизантропии.

Это в каком смысле?

Ну, я считаю, что если человеку уделить внимание один на один, его защита упадет и он раскроется удивительным образом. Люди прекрасны. И это очень трогательно.

Совершенно согласен. И народ на эти встречи приходил такой разный.