Вера, надежда, резня полностью

Я на это надеюсь, но прямо сейчас трудно сказать. В настоящий момент я просто не могу себе представить, что когда-либо снова запишу рок с электрогитарой. Я бы просто не знал, как за это взяться.

Я спрашиваю, потому что, например, «Galleon Ship» звучит довольно традиционно. Если убрать электронику, эта песня будет звучать почти как народная баллада. Она возникла в результате импровизации?

Да, это было так, но ты прав: «Galleon Ship» звучит как ирландская баллада. Когда Уоррен запускает этот свой гудящий дроун, я вдруг начинаю петь как ирландец! Я писал «Galleon Ship» довольно долго. Там целая масса традиционных фольклорных тем, но основа песни имеет героическую природу: двое влюбленных просыпаются утром и стоят перед всемирной скорбью. Образ тысяч кораблей-призраков. Немного банально, но эффектно. Я был доволен этой картиной и тем, как музыка нарастает в удивительное крещендо. Все эти многослойные вокальные партии словно запускают песню в стратосферу.

Значит, ты не до конца отказался от хорошо продуманных песен с традиционным повествованием?

Если ты имеешь в виду, собираюсь ли я вернуться к более традиционному, формальному способу написания песен, к чему-то менее дробному, менее ломаному, более структурированному, то я не знаю. Возможно. Я много об этом думал в последнее время. Слушаю Джимми Уэбба: «By the Time I Get to Phoenix», «Wichita Lineman», «Where’s the Playground Susie», «Galveston». Большие, классические, грандиозные темы. Боже, я это обожаю. Песни Элвиса семидесятых годов: «Kentucky Rain», «Always on My Mind». Крис Кристофферсон. Просто прекрасно.

Эти песни до сих пор звучат очень амбициозно – поэтическая изысканность, мелодии, аранжировки. Хотя и кажется, что они принадлежат другому времени, другому миру.

Да, но мир, в котором я живу сейчас, похоже, сильно отличается от того времени, когда мы делали «Ghosteen». Он кажется более структурированным. У него есть форма. Возможно, это уже не та форма, что была когда-то – на самом деле, общего довольно мало, – но временами есть ощущение, что жизнь вернулась к более упорядоченному повествованию, а не к чему-то сломанному и разбитому.

Я не принимаю это как должное, Шон. Следует ценить это чувство совпадения с ритмом жизни, перехода от одной ситуации к другой, ветра в спину, целеустремленности и ценности, некое подобие порядка. Это чувство только углубляется, когда помнишь, насколько оно преходящее и как легко рушится. Мне кажется, большая часть жизни проходит в попытках заново собрать себя воедино. Но надеюсь, новыми и интересными способами. Для меня именно это и есть творческий процесс – пересказ собственной истории так, чтобы она обрела смысл. Вот почему я люблю эти старые песни – они собирают осколки жизни и организуют из них что-то последовательное, осмысленное и настоящее. Я могу слушать их целый день.

Здравствуй, Ник. Как дела? Ты в порядке?

Да, все нормально.

Мне очень жаль слышать о твоей маме.

Спасибо, Шон. Странные выдались времена. Это похоже на своего рода исчезновение.

Представляю, как тебе тяжело. Да еще и невозможность приехать… Я знаю, что вы были очень близки. Мы можем поговорить о твоей маме?

Да, конечно. Все в порядке.

Помню, когда мы кратко говорили о ней ранее, ты упомянул, что она всегда тебя поддерживала.

Это правда. Знаешь, я бы сказал, что ее безоговорочная поддержка позволила мне сделать все то, что я сделал. Я уверен, что любовь матери была опорой моей жизни. Это не помешало мне оступаться, но, вероятно, всегда останавливало от полного падения.

Ее любовь позволила мне познать мир и его мрачные стороны: зависимость, горе, расставания, разочарования, – но благодаря ей я видел свет. Мама неизменно была рядом, как страховочная сетка.

А ты мог поговорить с ней на сложные темы? Так не всегда бывает с родителями, иногда они – последние, к кому обращаешься, когда у тебя проблемы.