Да, и в этом контексте я действительно чувствовал себя неловко из-за собственной известности. Мне всегда казалось, что маму это сильно выбивало из колеи, она же была, в общем, непубличным человеком. Оттого что я делился собственным несчастьем с аудиторией, и маме, и другим родственникам было неуютно. Хотя, посмотрев «Еще раз с чувством»[14], она позвонила мне и сказала, что ей этот фильм показался очень смелым и как она тронута. Меня это удивило, а мама вдруг заговорила о папе. Думаю, фильм что-то в ней пробудил или, может быть, подтолкнул к разговору о том, о чем она не говорила раньше, по крайней мере со мной. Мама очень открыто заговорила о смерти моего отца, об определенных трудностях, связанных с этим, и о том, как это на нее повлияло. Это было удивительно.
Да, и дело было не в том, что она не разрешала поднимать эту тему, – она просто самостоятельно справлялась с проблемами и не суетилась. А я, наверно, был слишком поглощен собой, чтобы затевать подобный разговор.
Да, меня это тоже восхищает. Мы все могли бы извлечь из этого урок. Тем не менее это может привести к тому, что проблемы на самом деле не решаются, а вещи трудные, неудобные, но важные замалчиваются.
В любом случае я очень сожалею о том, как вел себя с матерью. Хотелось бы пораньше стать достаточно зрелым, чтобы ощутить ее огромную боль и помочь с ней справиться, но большую часть жизни я кружился в диком вихре эгоцентризма, у меня не было времени для других. Глубоко сожалею об этом. Дети нуждаются в своих родителях, но и родители нуждаются в своих детях. Иногда это все, что у них есть. Сейчас я это понял.
Нет. Как-то она даже сказала мне, что завидует религиозным людям, но просто не может заставить себя поверить.
О нет, Шон, я верующий. Особенно сейчас.
Она была доброй и справедливой и имела весьма четкие представления о порядочности и хороших манерах. В каком-то смысле она была воплощением учтивости и правильности, но отнюдь не святой. У мамы было такое сухое, мрачное, злое чувство юмора, часто принимавшее форму тихого и меткого замечания. Она бурчала что-то себе под нос, не то чтобы саркастическое, но было понятно, что она об этом всем думает.
Да, не иметь возможности поехать в Австралию было тяжело. Я не мог навестить ее в больнице или прийти на похороны. Пришлось, будучи за тысячи километров, смотреть с телефона моей сестры Джули на маму, лежащую на больничной койке. Было очень тяжело видеть, как дорогая сестра с трудом сдерживается, а мать едва в сознании. А потом были похороны – или «видеохороны», как мрачно назвал их мой сын Эрл. Церемония была скромной из-за ограничений и, конечно, социальной дистанции. И все же это была дань памяти неординарной женщине. Если и есть время, когда нужно собраться вместе, обняться, побыть рядом, то это похороны, но строгие эпидемические правила сделали это невозможным. Боже, эта пандемия полна черной иронии, и смерть по видеосвязи стала одним из ее проявлений.
Ну да, если честно. Иногда я даже забываю, что мама умерла. Вот, скажем, совсем недавно одна дама из королевской семьи надела платье от «Vampire’s Wife»[15], и я как раз собирался отправить фото маме, которая, будучи ровесницей королевы, очень ее любила. Внезапно я понял, что получать эту фотографию некому. Это стало потрясением.
Я упомянул об этом, потому что очень много людей написали в «The Red Hand Files», что у них был такой же опыт. Это повсеместное явление, специфическое последствие пандемии, которое нужно как-то осмыслить. Множество стариков умерло в одиночестве, еще более одинокими, чем когда-либо, а в Британии это о чем-то говорит.
