Ну, я не был в Австралии с тех пор, как страну буквально заперли и подняли подъемный мост, поэтому думаю, в следующий раз будет еще сложнее, учитывая, что мы со Сьюзи всегда останавливались у мамы. У нее была часть дома в Элстернвике, пригороде Мельбурна, и мы приезжали туда с детьми. Сьюзи шутит, что я двадцать раз возил ее в Австралию, но мы так и не выбрались из Элстернвика. И в этом определенно есть доля правды. А теперь дом продается, что тоже странно – его больше не будет. Я очень скучаю по Австралии – по маме, по семье, по Мельбурну, по самой Австралии, даже по бушу!
Она ходила на все мои концерты в Мельбурне, пока здоровье позволяло. Она также побывала на мероприятиях «In Conversation». Как и моя тетя Гвенни, ее сестра, которой сейчас девяносто пять. Она тоже удивительная женщина. Гвен и Дон, родные сестры. У Гвенни в мельбурнском доме есть прекрасное старое пианино, и, когда я бываю в турне по Австралии, приезжаю к ней по утрам и репетирую, а она сидит в соседней комнате и слушает.
В прошлый раз мама захотела послушать «Ghosteen». Она расположилась в своем плетеном кресле на кухне и молча слушала. Мама была явно взволнована – настолько явно, что я забеспокоился и спросил, все ли с ней в порядке. Она сказала: «Это очень грустная пластинка, дорогой, но очень красивая». И в течение следующих нескольких недель, пока жил у нее, я заходил на кухню, а она все сидела в кресле, слушала альбом, отрешенная от всего, взволнованная. Он как будто говорил с ней, и не только об Артуре, чья смерть ее очень глубоко ранила, но и о тех людях, которых неизбежно теряет девяностотрехлетняя женщина. А в таком возрасте это практически все. Я был очень тронут. Это были прекрасные моменты.
Да. Потом, как всегда, я собирался обратно в Лондон, а она стояла у дверей, сгорбившись над ходунками, и махала на прощание, и, как всегда, между нами была та невысказанная печаль, – может быть, мы видимся в последний раз. Ну, в этот раз так и вышло. Я очень по ней скучаю.
Серьезно? Это еще зачем?
Да, я так считаю. Как я уже говорил, песни, которые я пишу сейчас, религиозны в самом широком смысле. Они подразумевают, что Бог существует. По сути, они приводят доводы в пользу веры как таковой, хотя временами двойственны и непоследовательны в отношении идеи Бога. Чего я хочу, так это донести идею, что жизнь имеет некий смысл. Что мы имеем некую духовную ценность.
Я прочитал интервью с писательницей Мэрилин Робинсон, которое ты мне прислал. Потрясающее интервью. Она понимает религию как, по существу, размышление и созерцание, утверждает, что созерцание Божественного – основа религиозности. Это очень мне созвучно. Религия задает вопрос: «А что, если?..» И для меня этот вопрос сам по себе является вполне адекватным ответом. Понимаешь, о чем я?
Верно. Именно этот вопрос звучит в моих песнях: «Что, если?..» Не обязательно должен быть ответ. Учитывая вышесказанное, религия не имеет большого значения, если она не служит чему-то более важному – благополучию людей.
Да. Сомнение и чудо. Хорошо сказано.
Что ж, я думаю, единственный способ полностью принять идею Бога – это иметь возможность задавать вопросы. Для меня великий дар Бога заключается в том, что Он дает нам право на сомнение. По крайней мере, для меня сомнение – это энергия веры.
