Да, это правда, но мама была готова поддержать меня в любой момент. Иногда, когда я не мог принять какое-то решение, Сьюзи говорила: «Не знаю, Ник, позвони маме». Я так и поступал. Спрашивал ее, что делать. Она была справедлива и рассудительна, по большей части. Мне будет этого сильно не хватать, если честно.
Конечно. Когда ты молод, кажется, что твои родители суперстойкие, но теперь, вспоминая те времена, я понимаю, что она абсолютно виртуозно справлялась со всем этим сумасшедшим дерьмом.
Помню, как однажды возвращался в Мельбурн из Лондона, и оказалось, кто-то предупредил полицию, что я лечу этим рейсом и у меня будут наркотики. Я вышел из самолета, мама меня ждала в аэропорту. Мы крепко обнялись, я не видел ее больше года. Тут-то подошли двое полицейских, арестовали меня и отвезли нас с мамой в участок. Там они произвели полный досмотр, но ничего не нашли. Им пришлось меня отпустить, но всем было очевидно, что я совершенно не в себе. Просто в тот день им не повезло. Так или иначе, помню, как сидел с мамой в машине по дороге домой несколько сконфуженный. Я понимал, что мама была в ярости, но она лишь пробормотала: «Чертовы копы».
Я хочу сказать, что она безоговорочно поддерживала меня, даже когда я, по меньшей мере, этого не заслуживал. Это и есть материнская любовь.
Нет, это не так. Угнетение, тесные рамки, морализаторство – ничего подобного в моем воспитании не было. Мои родители были, по сути, свободомыслящими либералами. Если я что-то и отвергал, так это ограничения, налагаемые на меня окружающей культурой, подспудную идею, что нужно быть незаметным, не высовываться, играть по правилам, не устраивать сцен и никогда не брать на себя слишком много. Это австралийский путь. Мои родители же, напротив, очень поддерживали, даже поощряли некоторую яркость характера. Но им все равно было нелегко. Я, конечно, заставлял их поволноваться.
Как-то мама приехала навестить меня в Лондоне, примерно через год после того, как я туда перебрался. Она прилетела одна. Я навещал ее в маленькой гостинице возле Гайд-парка, где она остановилась, мы гуляли по парку, разговаривали и все такое. Мама хотела посмотреть, где я живу, но я был против, потому что жил в сквоте в Мейда-Вейл с Анитой, Трейси и кучей других австралийцев. Все окна были выбиты местными, желавшими, чтобы мы убрались, входная дверь обгорела, туалеты разбиты, не было ни электричества, ни воды. Гребаное бедствие – по любым меркам. Была зима, и здание выглядело невероятно мрачно. В общем, однажды мы проезжали мимо этого дома на такси, возвращаясь к маме в гостиницу, и я до сих пор помню выражение ее лица, когда она его увидела, – отчаяние и огромное волнение.
Но через пару дней мы сели в поезд и поехали в Дорсет – навестить дальних родственников. Я читал «Нью мьюзикл экспресс», и там был анонс концерта
Помню, как разговаривал по телефону с Анитой пару лет назад о старых недобрых временах, и сказал: «Мы с тобой были парой чудовищ». Она ответила: «Это уж точно, но ты всегда любил свою маму». Мне понравилось, что она это сказала.
Кто? Анита? Ты, блин, шутишь?!
О нет, не особо. Мама была не из тех, кто поднимает шум. Она была очень терпеливой, пройдя через очень суровые испытания, по-настоящему тяжелые. Я думаю, все ее поколение такое – тихие стоики; может быть, это вообще черта австралийцев. Но мама не была отстраненной, холодной или безразличной. Наоборот. Просто она никогда не говорила о своих чувствах или о своей боли, по крайней мере до самого конца откровенно. Но думаю, что даже тогда она пыталась таким образом защитить своих детей, сделать им прививку от жестокости мира.
