Вера, надежда, резня полностью

Например, если речь идет о необходимости прощения и милосердия. У секуляризма, как мне кажется, нет слов для такого. В результате рождается черствость по отношению к человечеству в целом, – по крайней мере, мне видится так. И я думаю, эта черствость обусловлена ощущением одиночества, когда люди чувствуют себя брошенными на произвол судьбы, отрезанными от мира. В некотором смысле они ищут религию – и смысл – в других местах. И все чаще они находят этот смысл в сепаратизме и политике разделения.

Упадок института Церкви может быть одной из причин, но есть, конечно, и другие причины – социальные и политические.

Ну, что бы там ни говорили об упадке Церкви – а я согласен с тем, что к ней можно предъявить немало претензий, – вместе с ней уходит уважение к святости вещей, к ценности человека как такового. Это уважение коренится в смирении по отношению к своему месту в мире – в понимании несовершенства нашей природы. Насколько я вижу, мы теряем это понимание, и оно часто заменяется самодовольством и враждебностью.

Похоже, что так. В еще одной лекции 1996 года, «Плоть, ставшая Словом»[16], ты говорил о влиянии Ветхого Завета на твое раннее творчество и о том, как благодаря этому песни «расцвели новой, яростной энергией».

Думаю, это довольно очевидно, притом что Ветхий Завет полон прекрасных и возмутительных по своей жестокости историй – очень впечатляющих, по крайней мере, для молодого человека с апокалиптическими вкусами! Тогда как в Новом Завете, особенно в Евангелиях, язык мягче, проникновеннее.

Когда ты начал углубляться в Новый Завет, это ведь повлияло на манеру написания песен? Я имею в виду, в частности, альбом «The Boatman’s Call» 1997 года, в котором заметно изменился тон и появились песни нового типа.

Конечно да. Когда я заново познакомился с Евангелием, мне было уже за тридцать, и его язык показался мне таким прекрасным, что оно просто не могло не пробудить интерес. Этот интерес проявился во всем, особенно в песнях. В литературе нет ничего похожего на Евангелие – и на великую человеческую драму в ее основе, историю Иисуса.

Мне всегда нравился отрывок, где Иисус впадает в ярость и изгоняет из храма торговцев и менял.

Да, это сильно!

Иисус-антикапиталист! Ты также писал об особом отклике, вызванном строкой «Царствие Божие внутри нас». Будто можно иметь личные и непосредственные отношения с божественным.

Да. Эта фраза подарила мне ощущение, что в основе веры лежит свобода действий, а не потребность в том, чтобы церковь несла тебе истину. Мне понравилась эта идея, потому что официальная религия мне тогда просто не подходила. Даже будучи героиновым наркоманом, я посещал церковь и, выходя из нее, пытался найти какую-то связь со всем этим. Эта строка помогла наладить отношения с Богом и верой, нечто более гибкое, и не чувствовать, что мне нужно куда-то ходить, чтобы это обрести.

Песня того периода, которую я люблю, – «Brompton Oratory». Как она возникла?

Именно так, как в ней говорится. Я расстался с Полли Харви и был, мягко говоря, в отчаянии. В песне подробно описывается эта ситуация: я сижу в Бромптонской часовне в Лондоне и слушаю чтение Библии.

Я просто зафиксировал происходившее. Какое-то время песня оставалась недописанной. Я не мог придумать, как ее закончить, и она так и зависла. Потом, спустя пару месяцев, я проходил мимо массивной пятидесятнической церкви в Ноттинг-Хилле, и эти строки словно упали на меня с неба: