И это не "твоя" мысль. Это - общая мысль всего Коллектива, в котором ты растворён. Все вокруг тебя в данный момент думали о том же самом. Ты всего лишь первым её уловил и высказал вслух. Когда бы не ты, через минуту или две ее высказал бы твой сосед, но это не сделало бы его ни Лидером, ни хотя бы зачинщиком. Вы все - Коллектив. Вы все - думаете и чувствуете одно и то же. Не стадо - стая. В этом - сила. Так - победим!
Чифир произвел на меня действие, не предусмотренное его химическим составом. Никакого "балдежа" я не почувствовал - горечь, невкусно и опьянения ни в одном глазу. Зато чифир отправил мои воспоминания на Высоту 525. В своих воспоминаниях стоял я на своей позиции на макушке длинной сопки, разглядывал долину Аксай, привычно отмечал пристреленные ориентиры да мечтал хоть когда-нибудь доехать вон до тех гор, которые каждый вечер обстреливает из своих пушек Ара.
Сон сморил меня. Крепкий, здоровый сон. Первый спокойный сон в Системе, на третьи сутки пребывания в КПЗ.
Чифир содержит в себе лошадиные дозы кофеина и танина, больше, чем кофе. Они не только подстёгивают давление и заставляют сердце колотиться с бешеной силой, что, собственно и даёт тот самый подъем сил и бодрости, ради которого зыки варят чифир. Они, также, стимулируют умственную деятельность. Шарахнул четыре глоточка чифирку - и зашуршали-забегали мыслишки в черепушке. Шустрые мыслишки юркнули в норку воспоминаний и я из хаты на втором этаже КПЗ перенесся в привычные и понятные мне обстоятельства - сопки и горы Афганистана.
В Афгане я спал спокойно.
Истекали третьи сутки моего заключения. По закону меня необходимо было отпускать или везти к прокурору на арест. В шесть часов утра мой камердинер Володя подал нам чай с сахаром и, дождавшись за дверью, пока я соизволю его испить, вывел меня на продол почтительным обращением:
- Сёмин. На выход.
Подумав самую малость, я решил не брать руки за спину.
- Проходим на лестницу, - подсказывал мне дорогу мой старый верный слуга.
Я повернул на лестницу, болтая руками вдоль туловища.
- Стоять. Повернуться лицом к стене, - камердинер обратил внимание нашего сиятельства на то, что стены крепостного замка нуждаются в ремонте и укреплении перед отражением орд кочевников.
Стена красилась много лет назад и местами был сильно облуплена.
- Проходим, - Володя отпер какой-то темный чулан и я почувствовал себя Буратиной, которого Мальвина наказывает за неспособность к учёбе.
Включился свет и чулан оказался душевой с влажными полами и деревянными влажными решетками на полах, настеленных, чтобы можно было шлёпать ногами без опаски поскользнуться на мокром кафеле. Кафель на полу и стенах был того сорта, каким выкладывают привокзальные туалеты на мелких станциях, где не останавливаются скорые поезда. Однако, вода в лейке душа оказалась горячей и ее можно было разбавлять с холодной - смеситель был полностью исправен и напор воды отменно хорош! Я разделся и морщась от боли осторожно отодрал пропитавшуюся марлевую повязку. Весь гной был вот он - размазан по боку. Рана моя и не думала заживать - гноилась себе потихоньку и давала на-гора стабильно высокую температуру. Никогда не относил себя к записным чистюлям служивого сословия, принимающим ванну вместо завтрака, обеда и ужина, однако, знали бы вы с каким наслаждением я встал под тугие струйки горячей воды! В той чехарде, в результате которой меня из больницы перебросили на шконку и в которой я ни черта не смыслил, зато сломал и вывихнул себя все мозги, так и не придумав вразумительного объяснения такой дикой перемене моей судьбы, я занимался привычным и понятным мне делом:
"Помывка личного состава".
А раз "помывка", то отставить разговоры и приступить к делу.
Увесистый обмылок хозяйственного мыла помог мне исчистить из волос всю вонь и дрянь камеры, впитанную ими за трое суток. Намыленные пальцы очистили мои локаторы от глупой и мучительной многочасовой болтовни "просто бесед". Шероховатость ладоней способствовала подготовке шеи под чистый подворотничок - я не жалел на себя казённого мыла. Не обнаружив мочалки методом визуального наблюдения, я постеснялся одалживаться у собственного камердинера: "Володенька, братец, одолжи-ка мне свою мочалку, любезный" и уж тем более постеснялся просить его потереть мне спину. Как сапёр к разминированию, приступил я к своему искорёженному боку, по капельке, по чешуйке размачивая и отмывая гной и присохшую кровь. Понимая, что нежиться под горячим душем до вечера мне никто не позволит, я поспешил совершить обряд омовения того, чем два года пользовался не по прямому назначению и всего того, что шло ниже. Можно сказать, что я с головы до ног уложился в двадцать минут времени и вышел из душевой вполне чистый и вполне мокрый - полотенцами, шлёпанцами и махровыми халатами учреждение не обеспечивало.
