Без Николая стало скучновато. Николай, освоившись в хате, принялся нам рассказывать про свою деревенскую жизнь. Рассказывал он со всеми подробностями, не упуская мелочей. Через трое суток мы заочно знали всех жителей его деревни кто с кем выпивает, кто с кем подрался, кто на ком женился, кто с кем дружит и кто с кем враждует. Делать в хате было нечего и Николай нам был вместо радио - тарахтел целыми днями, не закрывая рот. Великий и могучий русский язык был для Николая неродным и не двоюродным, те немногие русские слова, что он еще помнил с армии, никак не согласовались между собой по падежам, родам и временам:
- Она мне скажет...
- Кто?
- Да председатель наш.
- Так он мужик?
- Кодом сон "мужик"? Так... Непутнай ломань...
- И когда он тебе скажет?
- Так вчерась уже скажет.
Задавая вопросы к рассказам Николая, удавалось установить, что "она" - это "председатель", "непутнай ломань", "непутёвый человек", что председатель не "скажет" когда-то в дальнейшем процессе жизни, а уже "сказал", "говорил" накануне. "Она" - это он, оно, она. "Он" - тоже он, она, оно. Иногда совпадало правильно. "Вчера" - это то, что не "сегодня" а накануне: вчера, позавчера, неделю назад. "Сегодня" - это сегодня. "Завтра" не встречалось в речи вовсе. Вместо "завтра" было "потом".
- Мон потом собирался картошку обирать.
Вопросов возникало по каждому предложению, каждой фразе. Николай повторял её или излагал другими словами, среди которых могли попасться русские.
Это развлекало.
Через трое суток мы уже сносно понимали по-эрзянски. И вот, только мы начали приобщаться к великой эрзянской культур-мультуре, как от нас убрали нашего главного заводилу!
Без Николая стало еще скучнее, чем было.
Вместо Николая нам подкинули нового дубёнского мятежника - охломона двадцати четырёх лет отроду.
Мама моя дорогая! Это ж надо быть таким обалдуем? Вроде, в армии человек отслужил, а в голове гулкая пустота, аж звон идёт. Где он служил? В каких войсках? Как он служил? Отслужил - будто два года на вешалке провисел. Ничего из армии не вынес, ни грамма ума. Всех разговоров только про "самогонкась" и про "девкась". Остальные темы производные от главных двух. Если подрался, то по пьяни или из-за "девкась". Послушать нечего, зато целыми днями ля-ля-ля. Если Николай был "мордовское радио", которое хоть и не без запинок, но интересно было послушать, то этот юный революционер был радиохулиганом, захватившим микрофон и прорвавшимся в эфир. Хотелось как связист связисту пустить "глушилку", кулаком, наотмашь, чтоб закрыл, наконец, свое поганое хайло, но Сирота с Толяном уже успели просветить меня, что "на тюрьме кулак не гуляет" и за рукоприкладство "будет спрос". За те три дня, что он с нами просидел я наизусть выучил у какой бабки в их деревне крепче "самогонкась", кто настаивает на махорке, а кто на курином помёте, какая "девкась" даёт, а какая дразнит, какие козлы живут в "соседняй деревнясь" и почему у них постоянно происходят драки. В соседней деревне жили такие же великовозрастные охломоны и драки у них промеж собой происходили в основном из-за "девкась". Когда его, как и Николая, отпустили через трое суток, я выдохнул с облегчением и вспоминал его без печали.
Вообразите рядом с собой болтливого человека, которому сил нет как необходимо двинуть в пятак, чтоб он заткнулся, но Понятия не позволяют этого сделать. Мучение! Ей богу, мучение - кулаки чешутся, а в ход пускать нельзя - не по Понятиям это. Голова от него разболелась как от балминских "просто бесед". Я временами посматривал на Сироту и видел, что он испытывает те же мучения, что и я, и он разорвать готов этого пустого и трепливого дурака, но ему тем более нельзя трогать охламона, он - Смотрящий. Вроде как "Тимур и его команда". Если Смотрящий начнет зыков
Во вторник уехал в Торбеевский ЛТП Толян и в хате остались только я и Сирота. Меня, обвинённого, оставили в покое и на "просто беседы" не дёргали. Сирота был в несознанке и его били каждый день, не умея без доказательств предъявить обвинение так же ловко, как это сделал Балмин.
Вот у кого надо учиться молодым следакам - у Алексея Федоровича Балмина, старшего следователя по особо важным делам прокуратуры МАССР! Ни разу меня не ударил, ни слова мне плохого не сказал - а я законопачен на два месяца под стражу на самых законных основаниях. Основания эти - в папочке Балмина с надписью "Уголовное дело" и номером на ней. Балмин эти основания сам придумывает и в папочку подшивает, а прокурор втыкает в эту липу своими тупыми гляделками и выписывает мне арест на два месяца. И всё это без шума, скандала и мордобоя. Всё очень вежливо и пристойно.
Когда мой друг капитан Субиев орал на меня:
- Сэмэн, ты идиёт, трам-тарара-тах-тах твою мать!
я понимал, что товарищ майор, конечно, осерчавши, но никакого зла мне не желает, поэтому с чистым сердцем и без ответной злобы заряжал:
- Сами вы, товарищ майор, трах-тибидох-дох-дох-тарарам с подвыподвертом!
Получалась
Майора Советской Армии с подчинённым ему сержантом.
