В результате этой беседы сержант, убеждённый вдохновенными словами товарища майора, начинал ещё усерднее выполнять свой интернациональный долг на гостеприимной земле братского Афганистана, чтоб он сгорел - не майор, конечно же, а Афганистан. То есть, незлым, тихим словом, майор Скубиев на несколько часов укреплял обороноспособность вверенного ему батальона на участке "сержант Сёмин" и мог не сомневаться, что этот самый сержант передаст личному составу первой роты во главе с командиром, слова прямого как штык начальника в точности и без искажений. Так что, отстирав всего одного сержанта, комбат приводил к нормальному бою всю роту.
Когда волшебный замполит Шурик Августиновский запирался в вагончике и начинал там тихо шелестеть бумагой, все понимали, что сейчас кто-то из роты отправится "в бочку". Без мата и ора.
Сволочь тихая.
На мой взгляд, мат честнее, мат исходит не от затаенной злобы, а от души. Выплеснул - и нет на душе грязи. Опять-таки, суть текущего момента доходчиво и понятно входит в пустые скворечники отдельных военнослужащих. В особо тяжёлых и запущенных случаях нелишне и кулаком подкрепить весомость сказанных слов, а то встречаются и такие, что слов не понимают и ничего в этой жизни не боятся... до первой выхваченной сержантской затрещины. Не матерящийся военный - подозрителен и потенциально опасен, как голый негр в мадамской бане. Не матерящийся военный - чужеродное тело в нашем сплочённом ратном строю, позор части и тайный враг Коллектива. Хуже не матерящегося военного может быть только военный не пьющий.
Бойтесь не матерящихся тихих людей.
На шестой день моего пребывания в КПЗ Сироту не выдернули на допрос и он даже насторожился этому:
- Неужели нарыли?
Как человек опытный, Сирота понимал, что пока его бьют мусора, доказательств против него нет никаких, а если бить перестали, то и интерес утрачен. При возбужденном уголовном деле утрата интереса может быть вызвана только если хитрые опера зашли к нему с другого боку - стали копать друзей и знакомых и кто-то где-то трёкнул языком неосторожное слово. В таком случае словцо вносится в протокол, подписывается сказавшим и подшивается в папочку "уголовное дело". Остальное, как говорится, "решит суд". Этот резон он мне сам и выложил: "когда бьют, значит нет у них ни хрена против тебя".
"Против меня" у Балмина тоже ничего не было, но меня не били.
Скучновато сидеть в одной и той же камере с одними и теми же людьми. Ничего нового не происходит. Вообразите себе четыре стены в шубах, окошко с намордником, железная дверь с кормушкой, три двухъярусных шконки и чайник с водой - вот и все декорации театральной постановки "Сижу за решёткой в темнице сырой".
Хотелось поговорить.
Сирота, слова лишнего не произносил без смысла и подтекста, потому годился мне только в слушатели. Я принялся развлекать себя воспоминаниями вслух. В мои двадцать лет самым ярким и самым свежим воспоминанием была Армия.
- И на хрена ты в неё пошел? - перебил меня Сирота, когда я в своих воспоминаниях едва пришел по повестке с рюкзаком и старой одежде на сборный пункт для отправки по месту назначения.
- Как "на хрена"? - опешил я.
Вопрос был дебильный и непонятный в своей дебильности. Всё равно как если бы он спросил "а почему дважды два именно четыре?". Дважды два - четыре, потому, что четыре! А я пошел в армию потому что так надо! Об этом я и высказал Сироте:
- Потому, что так надо!
- Кому?
- Как кому? Тебе, мне, всем!
- Мне - не надо. Я тебя не просил ходить в армию.
- А Конституция? А гражданский долг?
- Что тебе с той Конституции? Рубль, что ли в карман упал? Где это ты так наодалживался, что на два года сам себя в рабство сдал?
- Чего это "в рабство"?
- А то куда?
- В Армию!
- Твоя армия - это не рабство? Ходите там строем, как дураки, делаете, что вам прикажут.
- Так дисциплина же! На этом вся армия держится!
- Вот я и говорю - рабство.
Сирота подумал некоторое время, решая, открывать мне глаза на жизнь или оставить в сладком заблуждении... и решил открыть:
- Человек рожден свободным, - сообщил он мне то, что я знал и без него, - Ни один человек не имеет права командовать другим человеком. Никто не имеет права подчинять себе другого и
Это был явный анархизм и батька Махно: "Жизнь - это луг, по которому ходят женщины и кони". Согласиться с этим я не мог:
- А как же тогда работяги на заводе? Им все приказывают: бригадир, мастер, начальник участка, начальник смены, начальник цеха, главный инженер, директор завода.
- Э-э, ты не путай, - вывернулся Сирота, - Работяга
- Как - "что"? В тюрьму бы посадили.
