Вот уже от нее остался только остов, похожий на фигуру из тонкого серого песка, но и он рухнул, осыпавшись в складки пышного платья, а потом и платье распалось. И в куче песка вдруг засияли миллионы маленьких солнц, все души, какие она когда-либо поглотила. Тут же шелест раздался еще со всех сторон. Все слуги Госпожи Лишенных Теней последовали за ней.
И маленькие солнца, томившиеся в темнице души вдруг обрели подобие формы. Малевин отчетливо слышала их:
— Спасибо! Спасибо! Спасибо!
И Госпожа Света, под шумок, иначе не скажешь, покинула это многострадальное тело. Малевин, наконец, почувствовала, что ей не тесно здесь, в этом теле, будто в одежде на три размера меньше. Она видела, что ищет Раэл, знала, что души Женевьев и ребенка покинули этот мир. И молчала… Язык не повиновался ей.
Наконец, когда все души отправились в свой далекий путь, Раэл открыл лежащую у ног котомку, и рассмеялся холодным смехом — то, что там лежало, не было бомбой. Корпус и клубок проводов. Вот и все. Тень так же жесток, как и его Госпожа, подумала Малевин. Хотя, в черном чувстве юмора ему не откажешь.
Язык у Малевин наконец развязался. Хотя сказала она вовсе не то, что собиралась:
— Прошу прощения, конечно. Но что за перфоманс происходит, Раэл? Мы только что были на приеме, это я помню отчетливо.
А потом потеряла сознание.
Очнулась Малевин от прикосновения влажной ткани к лицу, открыла глаза, встретилась взглядом с принцем Атристиром.
— Привет! — широко улыбнулся он. — Я рад, что ты очнулась. Ты очень смелая и красивая.
Малевин посмотрела него непонимающе. Затем взгляд ее переместился за спину принца, в самый темный угол, где на плохо сколоченных в форме кровати досках лежало нечто, накрытое рогожей.
— Ты в порядке? — спросил Атристир. — Я не очень понял, что ты говорила Раэлу, но Тень сказал…
— Где Раэл? — хрипло поинтересовалась Малевин.
Атристир мотнул головой в сторону того самого накрытого рогожей нечто в темном углу.
— Тень говорил, что он не сможет теперь убить себя… Я спал, Раэл дождался рассвета солнца, вышел… Его Тень вернул. В тряпки завернул, отлеживаться оставил.
Принц замолчал, сел на низкий табурет, растерянно признался:
— Я боюсь.
Малевин попыталась сесть. Тело казалось деревянным. Кое-как прислонившись к стене, она обрела устойчивое положение. Приунывший было Атристир обрадованно сказал:
— А у меня лакомство из другого мира есть! Шоколад называется. Очень вкусно. А ты из другого мира? Ты ела шоколад?
Малевин замялась, снова бросила взгляд на укрытого тканью Раэла.
— Тень говорит, что у него силы воли на десять человек. Что лишенные теней такими не бывают.
Малевин задумчиво сжевала протянутый ей щедрой рукой кусок шоколада. Встала, морщась от боли в ногах, с трудом преодолела путь в десяток шагов, опустилась на колени рядом с королевским ложем из грубо сколоченных досок, накрытых соломенным тюфяком.
Не без трепета откинула ткань с лица. Долго не могла прийти в себя от открывшегося зрелища.
— У него глаз… лопнул и вытек.
— Тень сказал, что он восстановится. Рег… Реген… регентирует… что-то там сделает.
Раэл вдруг издал скрипящий, неестественный звук, его менее поврежденная правая рука шевельнулась, коснулась запястья Малевин.
— Не уходи… — проскрипел он. — В тебе свет.
Атристир вдруг не выдержал, и расплакался. Малевин прикрыла обожженного короля рогожей, и поманила Атристира свободной рукой к себе. Он нехотя подошел, шмыгая носом.
— Я хочу завтра проснуться и чтобы все как прежде. Хочу, чтобы Женевьев спела мне песню, и чтобы Раэл…
Что должен был сделать Раэл, Малевин не расслышала. Принц сел рядом, уткнулся в ее плечо, и она обняла его, погладила по спине, и тихо спросила:
— А какие песни пела тебе королева?
— Разные… про коня-счастье, про луну, про золотую птицу.
Малевин вздохнула. Таких песен она не знала. Может их в детстве ей пела мама, или они разучивали что-нибудь из этого замшелого фолка на уроках музыки… В памяти ничего не отложилось, кроме десятка народных песен, прошедших тысячи переделок, превращенных в хиты…
Совсем другое вертелось у нее на языке. То, что слушала она, бесконечно гоняя в своем плеере. Но петь такое вслух…
Атристир затих. Рука Раэла слегка подрагивала, и сам он будто подергивался. Песни ее любимых групп, не слишком известных, но талантливых по ее мнению, вдруг удивительно точно подошли ко всей этой ситуации, абсурдной, страшной, несправедливой, невозможной.
Запутанные тексты из будущего, символичные, многослойные, оттеняли запутанность и многослойность того, что происходило здесь и сейчас… Потом вспомнилась совершенно дурацкая песенка, которую Малевин пела самой себе, когда ей требовалось успокоится;
— В январе — янваврь,
В феврале — февраль
В марте — слякоть…
— Нет- прохрипел Раэл. — В марте- март.
— Ладно- согласилась Малевин.
— А в апреле — апрель.
— Какой вы догадливый, восхитилась она.
Раэл крепче стиснул ее руку.
Потом они, кажется, задремали, потом зашло солнце, пришел Тень, и буквально выволок Раэла из-под его хрупкого защитного купола.
