Виктор снова выдохнул, качая головой. Ему слишком ярко припомнился Лео. Не столько их общие отношения или личность партнера, сколько именно такой взгляд, полный обожания, преданности, любви в конце концов, и одна мысль о том, что этот взгляд можно предать, проигнорировать или послать на хуй, вызывала в натуре Виктора бурный протест и желание свернуть ублюдку шею. Это не было даже желанием мести за Эштона. Это была попранная религия и фанатичное желание сжечь еретика на костре. Хил признавал однодневные отношения или разовый перепих; постоянных любовников, с которыми не было вообще ничего, кроме регулярного секса; он многое признавал и не был адептом морали в общественном понимании. Но подобное отношение было выше всех его порогов. И если раньше Виктор воспринимал преданную влюбленность Эштона как нечто абстрактное, что могло оказаться на деле чем угодно, ведь в то время парня он не знал, то теперь воспринимать Барри просто ветреным повесой, игравшим на чьем-то чувстве, он не мог. Вмешались личные ассоциации и мотивы. Если бы Лео сменил со временем кумира, переключившись на такого “Барри”, Хил долго бы отсиживался за семью замками, чтобы не загнать ублюдка в кому.
Но Лео не знал Барри и подобных историй в прошлом не имел, потому в конечном итоге у мужчины осталось бы только безграничное презрение к этому парню.
Но для этого нужно было отойти.
Челюсти заклинило в нервном скрежете, и Виктор судорожно ударил по гипсу, следом негромко взвыв от боли. Ее можно было стерпеть, но не было смысла. Облегченно выдохнув открывшимся теперь ртом, Хил с ненавистью фыркнул, “убаюкивая” на коленях правую руку.
— Я бы не посмел так поступить, — резюмировал Виктор свой срыв.
Эштон усмехнулся, но без иронии или сарказма.
— Конечно, не посмел. Но не все так благородны, как ты. Если Лео был похож на меня в те времена, то ему повезло, что он встретил тебя.
Он отложил телефон и встал с дивана, подходя к окну. Просто для того, чтобы не смотреть сейчас на Виктора и не показывать свое лицо.
Воспоминания навалились совершенно внезапно и тяжелым грузом повисли внутри. Почему-то подумалось, что встреться ему кто-то вроде Виктора, который принял это всепоглощающее обожание или просто корректно от него отказался, все было бы по-другому. Жизнь, может, сложилась по-другому, сам Эштон был бы другим.
Парень повернулся к любовнику, потом вздохнул, подошел к самому дивану и опустился на пол у его ног — так было удобнее заглянуть в лицо Виктора, не дергая.
— Знаешь, — Эштон положил на колени мужчины свои ладони и чуть сжал их в успокаивающем жесте. — Бабушка еще в детстве говорила как-то, что каждый человек влияет на нашу жизнь. И что чаще всего наша жизнь зависит от окружающих людей, а не от нас самих. Современное общество, говорила она, подстраивается под мнение окружающих. Я думаю, что в чем-то она права. Сейчас я, наверное, даже не злюсь на Барри, я к нему вообще ничего не чувствую. Может быть, мне даже стоит быть ему благодарным. Ведь не случись все, что случилось я был бы уже не я. Я перестал подстраиваться под мнение окружающих с тех пор, как вышел из больницы тогда. Конечно, меня мотнуло в другую крайность — я стал плевать на чужое мнение, но везде есть свои недостатки, — Эштон слегка улыбнулся. У него было сейчас крайне странное состояние — задумчивое, но мыслил он не внутри себя, а вслух.
Виктор прикрыл глаз и мотнул головой. Не из несогласия — просто отгоняя мысли. Ладонью он зарылся в волосы Эштона, взъерошивая их тем жестом, каким это делал сам парень, когда у его коленей был Вик.
— Ты все равно был бы ты, — цокнул Хил языком, — просто сложился бы иначе и считал этим “не я” совершенно другое. Тоже плюнул бы на окружающих. Все рано или поздно плюют. Потому для меня размышления “я был бы лучше-хуже-не я” не имеют смысла; никогда не знаешь каким бы стал и уж тем более — вряд ли б променял бы то на нынешнее. И есть некая данность, с высоты которой — конкретной — мы смотрим на прошлое. С которой — конкретной — ты ему благодарен. И с которой — конкретной — я бы попросту уебал, — честно, но немного нервно на последнем предложении, поделился Виктор и поморщился, возвращая ладонь на гипс.
— Где-то в глубине души я бы тоже уебал. А где-то еще глубже я бы с ним переспал, — хмыкнул Эштон. — Не потому что что-то чувствую к нему, а… Не знаю. Просто мне кажется, что такое желание есть.
Парень положил подбородок на свои ладони и продолжал смотреть на Виктора. Поза была практически такой же, как на фотографии, только взгляд у Эштона совершенно другой. Но сейчас в нем не было извечной усмешки.
— А потому что он трахается круче кого бы то ни было, — предположил Виктор с усмешкой. — Будь добр, засунь это желание еще глубже. Хотя бы из уважения к себе.
Хил снова переместил ладонь с руки на голову Эштона — на этот раз в своей привычной манере: потягивая пряди и чуть массируя кожу.
