— Вовсе нть, глупенькая моя; вдь это же только такъ — манера говорить. Къ чему мн стремитъся въ т мста печали! Я стремлюсь въ одно лишь мсто — въ нашъ рай любви, когда женившись на моей смуглянк-соловушк, я ее возьму въ себ въ теплое гнздышко въ Матансуэло… Но, о, дитя! Сколько я выстрадалъ съ того самаго дня! Сколько перенесъ я мукъ, раньше чмъ сказать: «Я люблю тебя!» Часто прізжалъ я въ Марчамало по вечерамъ, съ запасомъ хорошо подготовленныхъ косвенныхъ признаній, надясь, что ты поймешь меня, а ты — ни мало не понимала, и смотрла на меня, точно образъ «Dolorosa», сохраняющій и въ страстную недлю тотъ же видъ, какъ и въ остальное время года.
— Ахъ, глупенькій! Вдь я же поняла все съ перваго раза! Я сейчасъ же угадала любовь твою ко мн я была счастлива! Но долгъ требовалъ скрывать это. Двушк не слдуетъ смотрть на мужчинъ такъ, чтобы вызвать ихъ говорить ей: «Я люблю тебя!» Это неприлично.
— Молчи, жестокосердая! Мало ты заставила меня страдатъ въ то время! Я прізжалъ къ вамъ верхомъ, посл того какъ у меня происходили перестрлки съ таможенной стражей, и когда я видлъ тебя, сердце мое пронизывалосъ страхомъ, словно ножомъ, и меня бросало въ дрожь. «Я скажу ей это, я скажу ей то». Но лишь только я взгляну на тебя, я уже не въ соотояніи сказать ни слова. Языкъ мой нмлъ, въ голов наступалъ туманъ, какъ въ дни, когда я ходилъ въ школу. Я боялся, что ты разсердишься и что сверхъ того крестный еще угоститъ меня градомъ палочныхъ ударовъ, приговаривая: «Вонъ отсюда, безсовстный»; подобно тому, какъ выгоняютъ забжавшую на виноградникъ бродячую собаку… Наконецъ, все было высказано. Помнишь? Далось намъ это не легко, но мы поняли другъ друга. Произошло дло посл полученной мною раны отъ выстрла, когда ты ухаживала за мною какъ мать, и, когда вечеромъ я плъ и слушалъ твое пніе, здсь, подъ аркадами. Крестный наигрывалъ на гатар, и я, устремивъ глаза мои въ твои, словно хотлъ състь ихъ, заплъ:
И пока крестный подпвалъ: «тра, тра; тра, тра», точно онъ молотомъ билъ о желзо, ты вспыхнула какъ огонь и опустила глаза, прочитавъ, наконецъ, въ моихъ глазахъ. И я сказалъ себ: «Дло идетъ на ладъ». Такъ оно и оказалось, не знаю какъ, но мы признались другъ другу въ любви. Быть можетъ, утомившись заставлять меня страдать, ты укоротила мн путь, чтобы я потерялъ свой страхъ… И съ тхъ поръ во всемъ Херес и во всхъ его окрестностяхъ нтъ человка, боле счастливаго и богатаго, чмъ Рафаэ, надсмотрщикъ въ Матансуэл… Ты знаешь дона Пабло со всми его милліонами? Но рядомъ со мной онъ — ничто, простая вощаная мазь!.. И вс остальные владльцы виноградниковъ — ничто! Хозяинъ мой, сеньоръ-то Луисъ, со всмъ его имуществомъ и всей стаей расфуфыренныхъ женщинъ, которыхъ онъ держитъ при себ… тоже ничто! Самый богатый въ Херес я, который возьметъ къ себ на мызу некрасивую смуглянку, слпенькую, такъ какъ у бдняжки почти не видать глазъ, и, кром того, у нея еще одинъ недостатоиъ — тоть, что когда она смется, на лиц у нея, являются прековарныя ямочки, словно все оно изъдено оеспой.
И держась за ршетку, онъ говорилъ съ такимъ пыломъ, что казалось, сейчасъ просунетъ лицо свое сквозь прутья ршетки, стремясь къ лицу Маріи де-ла-Лусъ.
— Тише, — сказала двушка, угрожая ему съ улыбкой. — Дождешься, что я уколю тебя, но только шпилькой изъ моей косы, если ты не успокоишься. Вдь ты, Рафае, знаешь, что нкоторыя шутки мн не по вкусу и прихожу я на свиданіе къ окну только потому, что ты общалъ держаться какъ слдуетъ.
Жестъ Маріи де-ла-Лусъ и ея угроза закрытъ окно принудили Рафаэля сдержать свой пылъ, и нскольюо податься назадъ отъ ршетки.
— Пусть будетъ по-твоему, жестокосердая. Ты не знаешь, что значитъ любить, и потому ты такая холодная и спокойная, словно стоишь за обдней.
— Я не люблю тебя? Малютка ты этакій! — воскликнула двушка.
И теперь уже она, забывая свою досаду, принялась говорить еще съ большимъ жаромъ, чмъ ея женихъ. У нея другой родъ любви, но она уврена, что положивъ на всы оба ихъ чувства, между ними ни въ чемъ не окажется разницы. Братъ ея лучше ея самой знаетъ о той горячности съ которой она любитъ Рафаэля. Какъ смется надъ ней Ферминъ, когда прійдетъ къ нимъ на виноградникъ и начнетъ ее разспрашивать о ея жених.
