В 1113 г. после смерти князя Святополка киевляне пожелали видеть своим князем Владимира Мономаха. Надо заметить, что прежний князь изрядно надоел и горожанам и церкви. Святополк поселил в Киеве ростовщиков‑евреев, которые вскоре опутали киевлян огромными процентами. Доходами евреи делились с князем, и это гарантировало им безнаказанность. Однажды поднялась цена на соль, и монахи Печерского монастыря, желая помочь народу, раздавали ее бесплатно. Тогда Святополк отобрал соль у монахов и продал ее по высокой цене. Сын Святополка ― Мстислав ― повадками был схож с отцом. Однажды разлетелся слух, что двое монахов нашли клад; и вот этот Мстислав приказал схватить монахов и мучил их без пощады, выпытывая у них, где клад.
Как ни велика была честь, и столь же велик был соблазн, но Владимир Мономах отказался от киевского стола, иначе он нарушил бы порядок наследования, о котором сам же и пекся более всех. Тогда «киевляне разграбили двор Путяты тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество». Владимира же предупредили, что если не придет, разграбят всех бояр, а затем примутся за монастыри.
Так, невольно, Владимиру Мономаху пришлось стать киевским князем. Мятеж сразу же прекратился.
В начале повествования мы видим Владимира Мономаха теряющим свои позиции одну за другой. Но терпение и труд сделали чудо: без войн и насилия все крупнейшие города и большая часть русских земель оказались в руках Мономаха и его сыновей. Главное, Русь поверила в искренность намерений Владимира, отдала себя в его распоряжение, и не ошиблась. Кровь перестала литься на ее полях, усобицы прекратились. Войны вышли за пределы Руси, изменился их характер: теперь народ не боролся за свое выживание, а лишь ловил слухи: как где‑то на севере новгородцы с князем Мстиславом ходили походом на чудь, полоцкие и волынские князья боролись с ятвягами и литвой, а на востоке муромский князь пытается подчинить себе мордву. Как ни удивительно, но маховик феодальной раздробленности, набравший обороты при сыновьях Ярослава Мудрого, был остановлен, и Владимир Мономах заставил его вращаться в обратную сторону.
После смерти Владимира Мономаха киевский стол занял старший сын ― Мстислав. Отец позаботился, чтобы у него не имелось достойных соперников, а общественное мнение было целиком на стороне Мономаха и его сыновей.
Другой его сын, Юрий Долгорукий ― князь суздальский, впоследствии великий князь киевский – начал строить Москву; под 1147 г. годом она впервые упоминается в источнике.
Русь еще некоторое время наслаждалась внутренним миром и покоем. А потом опять пришла пора, о которой с возмущением отзывается автор «Слова о полку Игореве»:
«В крамолах княжеских век человеческий сокращался,
Тогда по русской земле редко оратаи распевали,
Но часто враны кричали,
Трупы деля меж собою;
А галки речь свою говорили,
Сбираясь лететь на обед»
Любопытны отношения Владимира Мономаха с Византией. Дальновидный русский князь пытался использовать константинопольскую смуту с тем, чтобы посадить на троне своего ставленника. История необычная, детективная, но довольно распространенная в мировой практике, когда дело связано с рано умершим сыном императора, царя…
Итак, у императора Романа IV (1068–1071 гг.) было два сына: «Никифор и Лев, которые родились в Порфире, уже после того как их отец вступил на престол, и потому были прозваны «порфирородными», ― рассказывает Анна Комнина. Слово довольно часто встречается в византийской литературе, поэтому послушаем дальнейшие пояснения принцессы. ― Порфира ― это здание императорского дворца, четырехугольное с пирамидальной крышей; выходит оно к морю у пристани, в том месте, где находятся каменные быки и львы; пол его выложен мрамором, стены облицованы драгоценным камнем ― не обычным и широко распространенным, а таким, какой прежние императоры привозили из Рима. Камень этот почти весь пурпурного цвета и по всей поверхности, как песчинками, усеян белыми крапинками. Благодаря ему, думается мне, и назвали наши предки это здание Порфирой».
Сын императора Лев (нас интересует именно он) был юношей отчаянной храбрости и не всегда подчинялся разумному чувству опасности. В первой же битве с печенегами Лев получил смертельную рану. Однако печальной и ранней смертью история Льва, сына Романа Диогена, не окончилась; его имя было слишком громким, чтобы вслед за телом кануть в небытие.
Спустя несколько лет безвестный человек, происходивший из низов объявил себя Львом, сыном Романа Диогена. «Многие пытались заткнуть рот самозванцу, но он не умолкал, ― рассказывает Анна Комнина. ― Он явился с Востока в овчине, нищий, подлый и изворотливый; он обходил город дом за домом, улицу за улицей, рассказывая о себе небылицы: он де сын прежнего императора Диогена, тот самый Лев, который, как уже было сказано, был убит стрелой под Антиохией. И вот, «воскресив мертвого», этот наглец присвоил его имя и стал открыто домогаться императорской власти, вовлекая в обман легковерных».