В то время как Иван Калита медленно, но уверенно вел Москву к могуществу, Тверь совершила роковую ошибку. В 1327 г. здесь появился ханский посол Шевкал (иногда встречается Чол‑хан или Щелкан). Он приходился двоюродным братом хану Узбеку и по обыкновению вел себя заносчиво и гордо, позволяя разные насилия. До поры до времени тверичи все терпели, но вдруг разнесся слух, что Шевкал хочет сам княжить в Твери и обратить население в татарскую веру. Стихийно возник бунт, который поддержал и князь Александр.
Татарский посол пытался укрыться в старом княжеском доме, но Александр без сожаления приказал поджечь родовое гнездо. Татары во главе с послом погибли в огне, далее принялись истреблять бывших в городе ордынских купцов: одних били тем, что попалось под руку, других топили, третьих жгли на кострах.
Такой случай не мог не использовать рассудительный Калита. Позабыв о своем благочестии, он отправился в Орду, получил от хана 50000 войска и повел его на Тверь. Конкурент подвергся полному разорению, пострадала и остальная Русь, за исключением Новгорода и Москвы. Позже с тверской церкви Св. Спаса сняли колокол и перевезли в Москву ― в те времена подобный акт значил очень много.
После этих событий начался головокружительный взлет Москвы, раздвигались границы княжества, росло его влияние. Ростов Великий превратился в вотчину Калиты: в богатейший город были посланы воеводами московские бояре Василий Кочева и Миняй. Новгород также принял наместников московского князя. Однако, не желая потерять независимость, новгородцы балансировали между Москвой и литовцами, не отдавая предпочтения никому.
После тверского восстания ордынцы перестали посылать баскаков в русские города. Сбор дани хан поручил своему любимцу Ивану Калите. Естественно, часть собранных денег прилипала к московским рукам, и князь тратил их не только на пожертвования нищим. У разорившихся князей Иван Калита покупал города и села, в частности, таким образом в составе Московского княжества оказался Углич.
Иван Калита получил еще одно прозвище ― Добрый, хотя его доброта проявлялась избирательно ― когда это было ему выгодно. С врагами и конкурентами Иван Добрый расправлялся жестоко и без всякой пощады. Так, Александр тверской все же получил прощение от хана и даже вернул княжество. Иван, узнав, что соперник отправляется в Орду, тоже немедленно бросился в ханскую ставку. Неизвестно, о чем говорил московский князь с ханом Узбеком, но вслед за этим последовал смертный приговор Александру тверскому. Его вместе с сыном Федором порубили на куски. Зная мстительность Ивана Калиты и его добрые отношения с ханом, никто не осмеливался оспаривать ярлык на великое княжение.
Не только княжество, но и Москва строилась, расширялась во времена Калиты, при нем в городе появились первые каменные здания и новые стены. О масштабах Москвы говорит тот факт, что во время пожара 1337 г. сгорела 41 церковь.
Усилившиеся литовцы становились опасным соперником. С ними Иван Калита предпочел договариваться старым византийским способом: он женил сына, Симеона, на дочери великого князя литовского Гедимина ― Августе (в православном крещении была наречена Анастасией).
Князья с тревогой наблюдали за усилением Москвы, но процесс уже миновал возвратную точку, и старая система родовых отношений пришла в негодность. Точно так же, и ордынцы увлеклись дружбой с Иваном Калитой ― податливым, всегда готовым услужить и баловавшим все ханское семейство подарками ― и не заметили, как перестал действовать золотой принцип всех завоевателей: «Разделяй и властвуй». Отныне разделить не получится, даже с помощью склонных к сепаратизму князей; слишком мощный фундамент заложил Иван Калита.
Впрочем, тучи окутали Византию, когда Четвертый крестовый поход вдруг сменил направление, а в XIV столетии над землей ромеев непрерывно шел ливень с градом и вовсю сверкали молнии. Остальной мир почувствовал византийскую слабость и спешил оторвать от нее свой кусок. Добить слабого ― всегда считалось нормой жизни в этом грешном мире.
И ни одна страна цивилизованной Европы не подумала, что без Византии придется худо всем; нанося удары по последнему осколку великого Рима и получая от этого наслаждение, никто не мог предположить, что бьет сам себя. Если бы хоть кто‑то удосужился просчитать, к чему приведет гибель Византии, то, несомненно, вся Европа оказала бы ей мыслимую и немыслимую помощь. А ведь время было ― и подумать и помочь. Почти 200 лет Византия балансировала на гране жизни и смерти, своим существованием, словно барьером, разделяя христианскую Европу и мусульманскую Азию. Но как есть предел человеческих возможностей, человеческой жизни, ― так он есть и для государств; эпоха последней династии Палеологов (1261–1453 гг.) ― это история скатывания гиганта в пропасть. Медленно, но неотвратимо.