Фаворит Софьи и государственный деятель князь В.В. Голицын был горячим поклонником Запада. Он заводил в России новшества, которые затем припишут Петру: ввел немецкий строй в войско и отменил местничество, он посылал дворян в Европу для обучения. Голицын хотел сделать армию профессиональной: вместо не отличавшихся воинственностью рекрутов предполагалось набирать дворян, специально обучавшихся военному делу.
В бытность Голицына развернулось грандиозное строительство: в деревянной Москве возвели более трех тысяч каменных домов.
Казалось бы, именно такой помощник и нужен Петру. Но…
Задумал князь еще одно величайшее дело: освобождение крестьян от крепостной зависимости. План его отнюдь не был плох: крестьянам государство предоставляла земельные участки, а они, в свою очередь, платили бы царю ежегодный налог. Доход казны, по расчетам князя должен был удвоиться. Соответственно увеличивалось жалование дворянам, ― им выгоднее находиться на государевой службе, чем заниматься сельским хозяйством. Таким образом, все оставались в выигрыше.
Петр решил, что строить новую Россию дешевле руками рабов. При нем крепостные приписывались даже к заводам, а князя Голицына Петр лишил боярства, вотчин, поместий и сослал в Архангельский край.
Реформы шли и до Петра, но их размеренная неторопливость почему‑то не понравилась историку В.О. Ключевскому:
«Русские люди XVII в. делали шаг вперед и потом останавливались, чтобы подумать, что они сделали, не слишком ли далеко шагнули. Судорожное движение вперед и раздумье с пугливой оглядкой назад ― так можно обозначить культурную походку русского общества в XVII в.» Что ж, Россия была верна идейному предку; древние римляне руководствовались замечательным крылатым выражением «Торопись медленно», и столь же неторопливо прибрали к рукам почти весь известный им мир.
Петр, как ураган, ворвался в дом с отменным порядком, где все стояло на своих местах, лежало на своих полках. Лихорадочно он принялся размещать вещи в доме под названием Россия по своему усмотрению. Естественно, что‑то при этом сломалось, что‑то новый властитель выбросил; что‑то совершенно не к месту появлялось в этом, неспешно обновляемом столетие за столетием, доме, но Петр упрямо тащил спальный гарнитур на кухню, ― потому, что ему так хотелось.
Молодой царь пристрастился к посещениям немецкой слободы и с удивлением заметил, что там совсем другая жизнь. Он научился курить трубку, весело пьянствовать, ― с танцами и смазливой Анной Монс, заботливо подложенной немцами к нему в постель. Здесь он позабыл о своей жене ― Евдокии Лопухиной, ― о древних царских палатах, да и сама Россия стала ему ненавистной. Не в 1917 г. немцы впервые помогли устроить в России революцию, а гораздо раньше…
Вместо умудренных государственным опытом бояр, царя теперь окружали сомнительные личности. Даже историк Ключевский, не имевший намерений опорочить правление Петра и добросовестно искавший положительные его моменты, нелестно отзывается о новых друзьях царя:
«К комнатным стольникам и спальникам, к потешным конюхам и пушкарям присоединились бродяги с Кокуя. Рядом с бомбардиром «Алексашкой» Меншиковым, человеком темного происхождения, невежественным; едва умевшим подписать свое имя и фамилию, но шустрым и сметливым, а потом всемогущим «фаворитом», стал Франц Яковлевич Лефорт, авантюрист из Женевы, пустившийся за тридевять земель искать счастья и попавший в Москву, невежественный немного менее Меншикова, но человек бывалый, веселый говорун, вечно жизнерадостный, преданный друг, неутомимый кавалер в танцевальной зале, неизменный товарищ за бутылкой, мастер веселить и веселиться, устроить пир на славу с музыкой, с дамами и танцами…»
Православная церковь не могла одобрить забавы царя, и он… создал свою церковь: «Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший Собор». Проще говоря, на Русь пришел очередной антихрист и упорно требовал своей доли русской крови. Петр не упускал ни единой возможности для того, чтобы оскорбить и унизить православную церковь. Вот описание царского «Собора», составленное В.О. Ключевским:
«Он состоял под председательством небольшого шута, носившего титул князя‑папы, или всешумнейшего и всешутейшего патриарха московского, кокуйского и всея Яузы. При нем был конклав 12 кардиналов, отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же епископов, архимандритов и других духовных чинов, носивших прозвища, которые никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати. Петр носил в этом соборе сан протодьякона и сам сочинил для него устав… В этом уставе определены были до мельчайших подробностей чины избрания и постановления папы и рукоположения на разные степени пьяной иерархии. Первейшей заповедью ордена было напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвым… Одним словом, это была неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему ― путь к венцу мученическому».