Наступило томительное молчание, пока мы с Россом пытались представить, каково нам будет здесь жить неделю без еды.
– Если у тебя в голове есть хотя бы конский умишко, – продолжил Джордж, – и если ты не намереваешься оскорблять мои чувства, так я просто отвезу эту молодую девицу в Хиксвилль, а потом вернусь сюда и буду готовить для тебя.
Конь и мисс Адамс появились одновременно, оба очень серьезные и притихшие. Конь – потому что знал, что предстоит ему в такую погоду; девушка – потому что понимала, от чего ее избавляют.
И тут я вдруг осознал, что именно намеревается предпринять этот кашевар.
– Бог мой, Джордж! – воскликнул я. – Неужели вы не боитесь выезжать в такой снег?
За моей спиной Росс пробормотал:
– С чего бы ему бояться…
Джордж аккуратно помог девушке усесться на круп коня за седлом, натянул перчатки, вставил ногу в стремя и повернулся, оценивая меня ленивым оком.
Под этим взглядом я мысленно увидел в замершем передо мной человеке алгебраическое уравнение снега со знаком равенства посередине и его решение.
– Фамилия моя такая, снежная, – Сноу, – проговорил Джордж, затем вскочил в седло и осторожно направил коня под вихрь свежего серебра, только что отчеканенного на монетном дворе снегопада. Девушка, чтобы удержаться, блаженно приникла к надежной фигуре лагерного кашевара.
В конечном счете, расставшись с ранчо Росса Кертиса и его домом, я вывез с собой три… нет, четыре вещи.
Во-первых, отношение к снегу, которое смиренно попытался здесь передать; во-вторых, ключицу, с которой приходится обходиться с чрезвычайной осторожностью; в-третьих, воспоминание о том, что целую неделю нам пришлось питаться исключительно скверно приготовленной едой; и, в-четвертых, причину номера третьего: маленькую записку, доставленную нам в конце той недели, несколько строчек, набросанных синим карандашом на листке упаковочной бумаги: «Не могу вернуться назад на эту работу. Миссис Сноу говорит: нет, Джордж. Я прокрутил ее слова в голове; учитывая все обстоятельства, она права».
Я бродил по улицам сего Града Надменного, стремясь увидеть незнакомое лицо. Ибо Город этот есть пустыня, преисполненная знакомых, похожих друг на друга, как песчинки в пыльную бурю; и ты постепенно привыкаешь их ненавидеть – как неразлучного с тобой друга или кого-нибудь из своей родни.
И желание мое воистину исполнилось, ибо на углу Бродвея и Двадцать девятой улицы я увидел невысокого мужчину с льняными волосами и лицом, подобным изборожденной морщинами скорлупе ореха гикори; человек продавал быстро собиравшейся вокруг него толпе некий инструмент универсального назначения, исполняющий функции консервного ножа, отвертки, крючка для застегивания пуговиц, пилки для ногтей, рожка для обуви, цепочки для часов, картофелечистки и заодно достойный послужить украшением для кольца с ключами истинно благородного джентльмена.
В толпе появился раскормленный на убой коп, немедленно начавший протискиваться сквозь конгрегацию покупателей. Закаленный годами торговли продавец моментально свернул лавочку, захлопнул свой саквояж и ловкими движениями ласки ускользнул через противоположную оконечность кружка. Утратившая цель толпа постепенно разбрелась во все стороны подобно тому, как разбредаются муравьи от внезапно убранной крошки. Коп сразу потерял всякий интерес к земле и ее обитателям и всей своей тушей застыл на месте, изощренным образом помахивая дубинкой. Я поспешил следом за Канзас-Биллом Бауэрсом и схватил его за рукав.
Он не повернулся ко мне и не замедлил шага, но в руке моей неожиданно очутилась аккуратно сложенная пятидолларовая бумажка.
– Я бы сказал, Канзас-Билл, – проговорил я, – что ты слишком дешево ценишь старых друзей.
Тут он повернул голову, и орешек-гикори треснул, являя широкую улыбку.
– Отдавай деньги, – ответил он, – или я натравлю на тебя полисмена за ложные претензии. Я подумал, что ты – коп.
– Мне хотелось бы поговорить с тобой, Билл, – сказал я. – Давно ли ты оставил Оклахому? Где сейчас находится Редди Макгилл? И почему ты торгуешь на улице этими немыслимыми штуковинами? Сколько золота дали твои копи в Биг-Хорне? И как тебе удалось так сильно загореть? Что будешь пить?
– Год назад, – приступил к систематическому ответу Канзас-Билл. – Ставит ветряные мельницы в Аризоне. Хочу собрать денег, чтобы накупить всякой всячины. Пропил. Был в тропиках. Пиво.
Мы направились в подходящее место и уподобились пророку Илие, а темноволосый официант безукоризненно исполнял роль ворона. Следовало обратиться к воспоминаниям, чтобы привести Билла в эпическое настроение.
– Да, – заметил он, – помню, как веревка Тимотео оборвалась на рогах той самой коровы, пока теленок гонялся за тобой. Ты и эта корова! Никогда не забуду.
– Тропики велики, – продолжил я. – Какие области Рака или Козерога удостоились твоего визита?
– Вниз от Китая или Перу… а может, и Аргентинской Конфедерации, – ответил Канзас-Билл. – Во всяком случае, я обитал среди великого народа – неблагопристойного, но прогрессивного. Я провел там три месяца.
