– Тогда ладно, – говорю. – Можешь составить для меня стопку контрактов, а также назначить членом верховного суда, чтобы я не мог претендовать на пост президента. В той стране, которую ты имеешь в виду, президентов пользуют чересчур болезненными пушками. Можешь заносить меня в ведомость на зарплату.
Через две недели O’Коннор и я отправились на пароходе в маленькую, зеленую и обреченную страну. В пути мы находились три недели. O’Коннор объяснил мне, что планы его разработаны наперед; однако, будучи командующим вооруженными силами, он считает, что положение обязывает его хранить их в тайне от своей армии и кабинета, известного под именем Вильям T. Бауэрс. Плата, за которую я нанялся освобождать не открытую еще нами страну от зол, угрожавших ей или, напротив, питавших ее, составляла три доллара в день. Так что каждым субботним вечером я строился на палубе парохода в парадную шеренгу, и O’Коннор вручал мне двадцать один доллар.
Высадились мы в городке по имени Гвайякерита – так мне сказали.
– Местечко не для меня, – говорю. – Пусть лучше будет старый добрый Хиллдейл… или Томпкинсвилль… или Черри-Трикорнерс, если уж говорить о нем. Вот уж где надо воткнуть реформу правописания и как следует ее разглаголить.
Если смотреть с бухты, городок, однако, оказался приятным. Беленький с зелеными рюшками и кружевной оторочкой на юбке, разложенной на песке у прибоя. Он казался столь же тропическим и dolce far ultra[34], как озеро Ронконкома на картинке из брошюры пассажирского отделения Лонг-Айлендской железной дороги.
Мы прошли через все унижения карантина и таможни; и тут O’Коннор ведет меня к сырцовому домишке на улице под заглавием «Авеню Грустных Бабочек Личных и Коллективных Святых». Десять футов шириной, идешь по колено в люцерне и сигарных окурках.
– Хулиганский переулок, – говорю я, перекрещивая ее.
– Тут будет наша штаб-квартира, – говорит, О’Коннор. – Мой агент, дон Фернандо Пачеко, снял этот дом для нас.
И вот в этом самом доме мы с O’Коннором открываем революционный центр. В передней комнате мы держали всякую показуху – фрукты, гитару и стол с большой витой ракушкой на нем. В задней комнате O’Коннор поставил свой стол и большое зеркало, а шпагу спрятал в соломенном тюфяке. Спали мы в гамаках, которые подвешивали на вбитых в стену крюках; а харчились в отеле «Инглез», бобовой столовке, устроенной по американскому образцу немцем-хозяином, с китайской кухней в стиле Канзас-Сити.
Похоже, что O’Коннор действительно продумал свою систему заранее. Он рассылал много писем; и каждый первый-второй день какой-нибудь из благородных туземцев входил в нашу штаб-квартиру, после чего его на полчаса запирали в задней комнате в компании с O’Коннором и переводчиком. Я скоро отметил, что, входя в эту комнату, они всегда находились в полном мире с самими собой и курили восьмидюймовые сигары; однако, появляясь из нее, складывали десяти- или двадцатидолларовую купюру и жутко костерили правительство.
Однажды вечером, когда мы пробыли в Гвайя… этом городишке Аромавилле-у-Моря около месяца и вместе с O’Коннором сидели у моря, помогая старине темпусу, времени то есть, течь свои чередом посредством рома со льдом и лимоном, говорю я ему:
– Если ты простишь патриота, не вполне понимающего, чему именно он содействует, хочу задать вопрос – в чем заключается твой план по подчинению этой страны? Ты намереваешься повергнуть ее в море крови или мирным и достопочтенным образом скупить голоса пришедших к урнам?
– Бауэрс, – говорит он, – ты отличный маленький человек, и после завершения конфликта я намереваюсь использовать тебя в полной мере. Но ты не понимаешь государственного управления. К настоящему времени мы уже создали целую стратегическую сеть, протянувшую свои незримые пальцы к горлу тирана Кальдераса. Наши агенты заняты своим делом в каждом городе республики. Либеральная партия просто обязана победить. В наших тайных списках насчитывается достаточно имен наших сторонников, чтобы сокрушить проправительственные силы единым ударом.
– Выборочные опросы только показывают, куда ветер дует, – говорю я.
– И кто совершил все это? – продолжает O’Коннор. – Я совершил. Я направил ход событий. Ситуация уже созрела, когда мы появились здесь, так утверждают мои агенты. Народ изнемогает под тяготой налогов и пошлин. Кто станет его вожаком, когда этот народ восстанет? На кого могут они рассчитывать, кроме меня? Только вчера Зальдас, наш представитель в провинции Дураснас, сообщил, что народ втайне уже называет меня «El Library Door», что по-испански означает «либерейтор», «освободитель».
– Зальдас – это тот старый ацтек со свекольной рожей, который явился в бумажном воротничке и нечищеных домашних туфлях? – спросил я.
– Он самый, – ответил O’Коннор.
– Видел я, как он укладывал в жилетный карман крупную купюру, когда выходил, – говорю я. – Зовут-то они тебя библиотечной дверью, а пользуются как дверью в банк. Будем рассчитывать на худшее.
– Конечно, это стоило мне денег, – говорит O’Коннор, – но через месяц страна будет в наших руках.
