– Вне сомнения, ты был рад вернуться в лоно истинно великого народа, – предположил я. – Тебе особенно приятно оказаться среди ньюйоркцев, самых прогрессивных и независимых среди граждан всех стран мира, – продолжил я с тупостью провинциала, довольно вкусившего от бродвейского лотоса.
– Ты хочешь затеять спор? – спросил Билл.
– А есть ли о чем спорить? – ответил я.
– Как ты думаешь, есть ли у ирландца чувство юмора? – переспросил он.
– У меня найдется свободный час или два, – проговорил я, посмотрев на часы, висевшие на стенке кафе.
– Не сказал бы, что американцы не являются великой коммерческой нацией, – сдал позиции Билл. – Однако вина лежит на людях, которые пишут ложь в своих произведениях.
– И как же звали этого ирландца? – спросил я.
– А было ли достаточно холодным последнее пиво? – задумчиво вопросил он.
– Насколько я понимаю, нам следует поговорить об очередных волнениях среди русских крестьян, – согласился я.
– Его звали Барни О’Коннор, – сказал Билл.
Таким образом, исстари привычные к ходу мыслей друг друга, мы приближались к точке, в которой начиналась история Канзас-Билла.
– Я встретил O’Коннора в вестсайдском пансионе. Он предложил мне выпить у него в столовой, и мы поладили, как воспитанные вместе пес и кот. Итак, он сидел – высокий, утонченный и красивый, – упираясь ногами в стенку и спиной припав к другой, и разглядывал карту. На постели его три фута занимала прекрасная золотая шпага с кистями и стразами из горного хрусталя на рукоятке.
– Что это? – говорю (к этому времени мы уже стали близкими друзьями). – Готовится ежегодный парад в честь посрамления змеюкой выползших из Ирландии экспатриантов? И каков будет маршрут шествия? Вдоль по Бродвею до Сорок второй; потом на восток до кафе Маккарти и далее…
– Сядь на умывальный столик, – отвечает O’Коннор, – и слушай. И не надо говорить никаких извращений об этом мече. Это отцовский, из старого Мюнстера. A это карта, Бауэрс, а не схема праздничного шествия. Если ты глянешь еще раз, то увидишь на ней целый континент, называемый Южной Америкой, состоящий из четырнадцати зеленых, синих, красных и желтых стран, которые время от времени начинают ныть и просить, чтобы их освободили от ярма угнетателей.
– Понимаю, – говорю я O’Коннору. – Идея эта имеет литературное происхождение. Десятицентовый журнальчик спер ее из Ридпатовой «Истории мира от каменноугольного периода до экватора».
– Она присутствует в истории каждой из этих стран в виде романа с продолжениями о рыцаре удачи, как правило носящем имя O’Киф, возводящем себя в диктаторы под дружные возгласы испано-американского населения «Cospetto!»[33], попутно не забывающего упомянуть и прочие итальянские ругательства. Но сомневаюсь, что это когда-нибудь случалось на самом деле.
– Барни, а не задумал ли ты подобную авантюру? – спрашиваю я его.
– Бауэрс, – говорит он, – ты человек образованный и отважный.
– Не могу отрицать, – соглашаюсь я. – Образованность просто в крови у нашего семейства; a отвагу я приобрел в жестокой борьбе с жизнью.
– O’Конноры, – говорит он, – племя воинственное. Вот тебе меч моего отца, а вот карта. Жизнь в бездействии не для меня. Мы, O’Конноры, рождены, чтобы править. И я должен властвовать над людьми.
– Барни, – говорю я ему тогда, – почему ты не можешь сделать над собой усилие и осесть на месте, погрузившись в тихую жизнь с присущими ей кровавой резней и развратом?.. Все лучше, чем бродить по заграницам. Разве можно найти лучший способ реализовать свое желание подчинять угнетенных и жестоко обращаться с ними?
– А ты еще раз глянь на карту, – говорит он, – на страну, которую я наметил для острия своего ножика. Ту, которую я выбрал, чтобы облагодетельствовать и низвергнуть отцовским мечом.
– Понимаю, – говорю я. – Конечно, зеленую; и это делает честь твоему патриотизму, и самую маленькую, что вызывает похвалу твоему суждению.
– Ты обвиняешь меня в трусости? – спрашивает Барни, чуть розовея.
– Человека, – говорю я, – который в одиночку нападает на целую страну и конфискует ее, ни в коей мере нельзя назвать трусом. В худшем случае тебя можно обвинить в подражании или плагиате. Если Энтони Хоуп и Рузвельт позволят тебе улизнуть с этой идеей, права возразить не будет более ни у кого.
– Я не шучу, – говорит O’Коннор. – И у меня есть 1500 долларов на осуществление схемы. Ты мне понравился. Хочешь поучаствовать или нет?
– Я не на работе, – отвечаю, – но как это произойдет? Предстоит мне вкушать трудности подготовки к восстанию или ты назначишь меня военным министром после того, как страна будет покорена? Словом, что меня ждет – конверт с оплатой или всего лишь министерская должность?
– Я оплачиваю все расходы, – говорит O’Коннор. – И мне нужен человек, которому я смогу доверять. Если мы добьемся успеха, сможешь занять любую должность в качестве правительственного дара.
