Вечерами мы гуляли по площади, слушали оркестр и присоединялись к населению в его достойных огорчения и предосудительных удовольствиях. В городе водилось тринадцать экипажей, принадлежавших высшим его слоям, – в основном рокевеи и старомодные ландо, наподобие того, в котором мэр выезжает на открытие новой богадельни в Миллиджвилле, штат Алабама. Вот они и разъезжали круг за кругом вокруг безводного фонтана посреди площади, поднимая высокие шелковые цилиндры перед друзьями. Простонародье гуляло босоногими группами, пыхтя дешевыми сигарами, которыми пренебрег бы даже питсбургский миллионер в Дамский день в своем клубе. Но самую значительную роль в этом круговерчении играл Барни O’Коннор.
Глыбой в шесть футов два дюйма стоял он в своем наряде с Пятой авеню, озираясь орлиным оком и щекоча черными усами собственные уши. Он – рожденный быть диктатором, царем, героем, разорителем рода людского. И казалось мне, что все глаза обратились к O’Коннору и что каждая женщина влюбилась в него, а каждый мужчина – его боялся. Раз или два поглядев на него, я задумывался о вещах более приятных, чем выигрыш в затеянной им игре; и сам начинал чувствовать себя Идальго де Оффицио де Мошеннеро де Южная Америка. И тогда я вновь опускался на прочную почву и гнал свое воображение наслаждаться двадцатью одним американским долларом, причитавшимся по субботним вечерам.
– Обрати внимание, – говорит мне O’Коннор за такой прогулкой, – на народные массы, на их угнетенный и меланхоличный вид. Разве ты не видишь, что они созрели для революции? Разве ты не видишь, как они разочарованы?
– Не вижу, – говорю я. – Не вижу никакого дезочарования. Я начинаю понимать этих людей. Когда они кажутся несчастными, они на самом деле наслаждаются собой. А когда чувствуют себя несчастными, то отправляются спать. Они не из тех, кто обнаруживает интерес к революциям.
– Они соберутся у нашего знамени, – говорит O’Коннор. – Три тысячи мужчин только в этом городе станут под ружье по условленному знаку. Я уверен. Но пока все остается в тайне. Неудача просто невозможна.
Вдоль Хулиганского переулка, как я предпочитаю называть улочку, на которой располагался наш штаб, тянулся рядок плоских глинобитных домишек под красными черепичными крышами, было еще несколько соломенных бараков, битком набитых индейцами и собаками, а чуть подальше находился единственный двухэтажный деревянный дом с балконами. В нем обитал генерал Тумбало, команданте и командующий вооруженными силами. Напротив нашего дома располагалась частная резиденция, напоминавшая гибрид печи для обжига и раскладушки. И вот однажды идем мы с O’Коннором одной шеренгой по обочине, которая у них тротуаром называется, мимо нее, и тут из окна вылетает большая красная роза. O’Коннор – он шел впереди – поднимает ее, целует, прижимает к пятому ребру и кланяется до самой земли. Клянусь всеми каррамбами! Ирландское позерство в крови у этого парня. Я оглянулся по сторонам, рассчитывая увидеть маленького мальчика и девочку в белом атласном платьице, готовых вспрыгнуть ему на плечи, чтобы он мог потом потискать их и спеть: «Усни, крошка, усни».
Проходя мимо окна, я заглянул внутрь и заметил там белое платье, пару больших блестящих черных глаз и сверкающие белизной зубы под черной кружевной мантильей.
Вернулись мы домой, тут O’Коннор принялся расхаживать взад и вперед по коридору и крутить ус.
– Ты видел ее глаза, Бауэрс? – спрашивает он меня.
– Видел, – говорю, – видел – и не только их. Все, – говорю, – у нас идет как по писаному. Но чего-то, понимаешь ли, не хватает. Любовного интереса. Что там происходит в главе VII для того, чтобы подбодрить галантного ирландского авантюриста? Ну, любовь, конечно… любовь пускает шапку по кругу. Наконец-то мы располагаем в своем активе полуночного цвета глазами и розой, брошенной из приоткрытого окна. Итак, чему там положено быть дальше? Подземному ходу… перехваченному письму… предателю в нашем стане… герою, брошенному в темницу… таинственной записке от сеньориты… наконец, развязке… сражению на площади…
– Не надо дурачиться, – прерывает меня O’Коннор. – Но это, Бауэрс, моя суженая, единственная на свете. Мы, O’Конноры, столь же скоры на любовь, как и на битву. Когда я поведу своих людей в сражение, сердце мое будет прикрывать эта роза. Подлинную силу хорошему бою может придать только женщина.
– Обязательно, – говорю, – без бабы не выйдет доброй потасовки. Смущает меня всего лишь одна вещь. В романах светловолосого друга героя всегда убивают. Ну, припомни сам все, что читал, и увидишь, что я прав. Так что не худо бы мне сходить в Botica Española[35] и приобрести бутылку каштановой краски, прежде чем ты начнешь свою войну.
– Но как я узнаю ее имя? – говорит O’Коннор, подпирая подбородок ладонью.
– Может, стоит просто перейти на ту сторону улицы и спросить ее? – спрашиваю я.
– Неужели ты не способен относиться к жизни серьезно? – вопрошает O’Коннор, глядя на меня сверху вниз, словно школьный учитель.
– А что, если розу она предназначала мне… – говорю я и принимаюсь насвистывать испанское фанданго.
