Вторник, день, назначенный для революции, явился своим чередом согласно намеченному плану. O’Коннор сказал, что назначен и сигнал к восстанию. На пляже возле национального пакгауза находилась старая пушка. Ее тайным образом зарядили, чтобы выпалить ровно в двенадцать часов. Услышав сей знак, революционеры должны были похватать припрятанное оружие, атаковать войска команданте, захватить таможню и всю правительственную собственность и припасы.
Я нервничал с самого утра. A около одиннадцати и O’Коннор воспылал волнением и проникся марциальным духом кровопролития. Вооружившись отцовским мечом, он метался по задней комнате, словно лев, переевший овса в зоопарке. Выкурив пару дюжин сигар, я остановился на желтых лампасах на брюках моего будущего мундира.
В половине двенадцатого O’Коннор попросил меня быстренько пройтись по улицам города и посмотреть, заметны ли какие-то признаки народного возмущения. Я вернулся через пятнадцать минут.
– Что-нибудь слышал? – спрашивает он.
– Слышал, – отвечаю. – Сперва решил, что это барабаны. А потом понял, что ошибся: это был храп. Весь город спит.
O’Коннор торопливо достает часы.
– Дураки! – говорит он. – Надо же было назначить восстание на самое время сиесты, когда все спят. Но пушка разбудит их! Все будет в порядке, положись на меня.
Ровно в двенадцать часов мы услышали грохот выстрела – бу-ум! – потрясший весь город.
Тут O’Коннор выхватывает из ножен шпагу и мчится к двери. Я дошел до двери и остановился в проеме.
Люди уже повысовывали головы из дверей и окон. И посреди присмиревшего ландшафта разворачивалось великое зрелище. Генерал Тумбало – команданте – скатывался по ступеням своей укрепленной обители, размахивая пятифутовой саблей. В шляпе с плюмажем, сидевшей набекрень, и в парадном мундире с золотым позументом и пуговицами. Дополняли наряд небесно-голубая пижама, на одной ноге галоша, a на другой – красный плюшевый шлепанец.
Услышав пушечный выстрел, генерал, пыхтя, направился к солдатской казарме со всей скоростью, на которую были способны две сотни фунтов его бесцеремонно разбуженного тела.
Увидев его, O’Коннор испускает боевой клич, обнажает папин меч и бросается через всю улицу на врага.
И вот посреди улицы они с генералом явили пример кузнечного мастерства и смертоубийства. Искры сыпались от клинков, генерал рычал, a O’Коннор отвечал девизом своего народа и привычными ему выражениями.
Наконец сабля генерала переломилась пополам; и, взяв ноги в руки, он припустился наутек, выкрикивая «полисиос» на каждом шагу. Вдохновленный духом человекоубийства O’Коннор гнал его до угла квартала, смахивая отеческим оружием пуговицы с фалд генеральского сюртука.
На углу его уже поджидали пятеро босоногих полицейских в хлопковых кальсонах и соломенных шляпах. Не тратя времени даром, они повалили O’Коннора, подчинив его действующим муниципальным законам.
Потом они понесли свою жертву прямо в тюрьму – мимо штаб-квартиры несостоявшейся революции. Я оставался в дверях. За каждую ногу и руку его держал полицейский, и тащили они O’Коннора по траве, словно черепаху. Дважды по пути они останавливались, и свободный полисмен сменял одного из несущих, который тут же раскуривал сигару. Когда его проносили мимо, великий рыцарь удачи повернул голову и посмотрел в мою сторону. Чуть покраснев, я занялся новой сигарой. Процессия проследовала дальше, и в десять минут первого все окрестности вновь погрузились в сон.
Днем ко мне заглянул переводчик и с улыбкой положил руку на большой красный глиняный кувшин, в котором мы обыкновенно держали воду со льдом.
– Поставщик льда сегодня не заходил, – говорю я. – И как вообще дела в городе, Санчо?
– Ах да, – отвечает ливерного цвета лингвист. – В городе говорят: очень плохо. Очень плохо, что сеньор O’Коннор подрался с генералом Тумбало. Конечно, генерал Тумбало большой солдат и крупный человек.
– Что они сделают с мистером O’Коннором? – спрашиваю.
– Я беседовать мало с Juez de la Paz… по-вашему – мировой судья, – говорит Санчо. – Он сказать мне, что оч-чень скверное преступление, когда сеньор американо попытался убить генерала Тумбало. Он сказать, что они продержат сеньор O’Коннор в тюрьме шесть месяцев, а потом суд, а потом сеньор американо застрелят из ружей. Оч-чень жаль. Оч-чень.
– А как насчет революции, которая собиралась здесь начаться? – спрашиваю я.
– Ох, – жалуется этот Санчо, – по-моему, для революции сейчас слишком жарко. Революция лучше зимой. Возможно, даже следующей. Quien sabe?[36]
– Но пушка-то выстрелила, – говорю. – Знак был дан.
– Тот громкий звук? – говорит Санчо с ухмылкой. – Котел на морозильной фабрике взорвался… буум! Всех пробудил от сиесты. Оч-чень, оч-чень жаль. Льда нет. А день mucho[37] жаркий.
Перед закатом я сходил в тюрьму, и мне позволили переговорить с O’Коннором через решетку.
– Какие новости, Бауэрс? – спрашивает он. – Мы уже захватили город? Я весь день ожидал отряд освободителей, но стрельбы так и не услышал. Из столицы нет никаких вестей?
