– Постарайся смириться, Барни, – говорю я. – Как мне кажется, планы несколько переменились. Но у нас есть более важное дело. У нас остались еще какие-нибудь деньги?
– Нет, – отвечает O’Коннор. – Последний доллар ушел вчера на оплату счета за жилье. Но наши войска, наверно, захватили таможню? Там должна быть уйма правительственных денег.
– Забудь, – говорю тогда ему, – о битвах. Я тут навел справки. Тебя расстреляют через шесть месяцев за вооруженное нападение и оскорбление действием. Сам я рассчитываю на пятьдесят лет исправительных работ за бродяжничество. Тебе в тюрьме будут давать только воду. В отношении пропитания ты полностью зависишь от друзей. Посмотрю, что я смогу сделать.
Отправившись восвояси, я нашел чилийский серебряный доллар в старом жилете O’Коннора. На ужин я принес ему вяленой рыбы с рисом. Утром я сходил на лагуну и досыта напился воды, а потом вернулся в тюрьму. O’Коннор уже явно тосковал по говяжьему бифштексу.
– Барни, – говорю я тогда, – мне тут удалось обнаружить пруд, полный самой чистой воды. Самой свежей, чистой и лучшей воды во всем мире. Скажи только слово, и я принесу тебе целое ведерко, чтобы ты мог выплеснуть эту мерзкую правительственную отраву в окошко. Для друга я готов буквально на все.
– Неужели дошло до этого? – говорит O’Коннор, на глазах свирепея и расхаживая по камере взад и вперед. – Неужели меня насмерть заморят голодом, а потом расстреляют? О, когда я вырвусь отсюда, изменники и предатели ощутят на себе тяжесть руки O’Коннора.
Тут он подходит к решетке и говорит уже тише:
– А от доньи Исабель ничего не слышно? Пусть предаст меня весь мир, – говорит, – я верю глазам ее. Она найдет способ добиться моего освобождения. А не можешь ли ты связаться с ней? Одно только слово ее… даже просто роза облегчит мои печали. Но только обращайся с ней предельно деликатно, Бауэрс. Эти знатные кастильянки так чувствительны и горды.
– Хорошо сказано, Барни, – отвечаю. – Ты подал мне идею. Расскажу подробно потом. Следует поторопиться с реализацией – пока мы с тобой не подохли от голода.
Вышедши, я отправился прямо на Хулиганский переулок, – на противоположную его сторону. Иду я себе мимо окна доньи Изабель Антонии Кончи Регалии, и тут из него, как водится, вылетает роза, и прямо мне в ухо.
Дверь была открыта, так что я снял шляпу и вошел. Свет внутри не горел; но она сидела в качалке возле окна и курила черную манильскую сигару. Приблизившись, я отметил, что даме уже лет тридцать девять и она ну разве что самую малость косоглаза. Я присел на ручку ее кресла, извлек манильскую сигару из ее рта и сорвал поцелуй.
– Привет, – говорю, – Иззи. Извини за нешаблонное обращение, но мне кажется, что я знаю тебя уже целый месяц. И чья у нас Иззи будет?
Дама нырнула головой под мантилью и набрала полную грудь воздуха. Я уж решил, что она собирается завизжать, однако при всем запасе кислорода в легких из нее вышло только:
– Моя люби американос.
И как только она произнесла эти слова, я понял, что нам с O’Коннором будет над чем потрудиться вечером с ножом и вилкой в руках. Я пододвинул к ней кресло поближе и через какую-то половину часа мы уже были помолвлены. После этого я взял свою шляпу и сказал, что должен ненадолго отлучиться.
– Ты вернешься? – говорит Иззи в тревоге.
– Я ж за проповедником, – говорю. – Вернусь через двадцать минут. Женимся сегодня. Не возражаешь?
– Женимся сегодня? – переспрашивает Иззи. – Хорошо!
Я отправился прямо на пляж – в шалаш консула Соединенных Штатов. Седой такой детина, аж восемьдесят два фунта веса, черные очки, росточку пять футов одиннадцать дюймов, и подшофе. Он как раз играл в шахматы с каучуковым мужчиной в белом костюме.
– Простите за вмешательство, – говорю, – но скажите, как можно здесь быстро пожениться?
Консул встает и запускает пальцы под сукно.
– Кажись, у меня была лицензия на это дело, год или два назад… поищу и…
Я хватаю его за руку.
– Не надо искать, – говорю. – Брак все равно всегда лотерея. И я готов рискнуть без лицензии, если вы не возражаете.
Консул вместе со мной отправился в Хулиганский переулок. Иззи кликнула маменьку, но старая леди ощипывала цыпленка в патио и сослалась на занятость. Так что мы встали рядом, и консул провел церемонию.
Вечером миссис Бауэрс состряпала отличный обед из тушеной козлятины, с тамалом, печеными бананами, фаршированными красными перцами и кофе. После обеда я уселся у окна в кресло-качалку, a она устроилась на полу, перебирая гитарные струны, – счастливая, как и положено миссис Вильям T. Б.
Но тут меня словно сорвало с места. Я совсем забыл об O’Конноре. Я попросил Иззи собрать ему в корзинку еды.
– Этому высокому уродине? – спросила Иззи. – Но ничего, раз он твой друг.
Я вынул одну розу из стоявшего в кувшине букета и отнес корзинку в тюрьму. O’Коннор ел как волк. А потом вытер лицо банановой шкуркой и спросил:
– А от доньи Изабель ничего не слышно?
