– Тс! – говорю я, просовывая розу между прутьев. – Она посылает тебе вот это. И молит тебя помнить об отваге. Двое в масках посреди ночи принесли цветок и еду к развалинам замка в апельсиновой роще. Как тебе понравилась эта козлятина, Барни?
O’Коннор поднес розу к губам.
– Этот цветок значит для меня больше, чем вся пища мира. Однако ужин получился великолепным. Где ты добыл его?
– Заслужил уважение в городской лавке деликатесов, – отвечаю ему. – А теперь отдыхай. И если тебе что-то нужно, я сделаю это.
Так продолжалось несколько недель. Иззи оказалась отменной кухаркой, и если бы у нее нашлось чуть больше характера, и если бы она курила чуть более приличный табак, то, наверно, смогла бы понемногу освоиться с той честью, которую я оказал ей. Но время шло, и я уже начал тосковать по той настоящей леди, которую можно встретить только в трамвае. Я оставался в этой стране жульничества и денег исключительно потому, что просто не мог уехать, и мне казалось, что приличия требуют от меня дождаться конца и увидеть, как расстреляют O’Коннора.
Но вот однажды заваливается ко мне наш старый переводчик и, прокурив целый час, сообщает, что мировой судья прислал его, чтобы пригласить меня в свою контору, располагавшуюся в лимонной роще на горке на окраине города; тут меня ждало истинное изумление. Я рассчитывал обнаружить в ней одного из темнокожих туземцев в подтяжках и старой шляпе в стиле Писарро. Но увидел перед собой элегантного джентльмена, самую чуточку загорелого, сидевшего в кожаном кресле с чехлом, потягивающего виски с содовой и читающего сочинения миссис Хэмфри Вард. С помощью Иззи я успел поднабраться испанских слов и потому начал с густым андалузским прононсом:
– Buenas dias, señor. Yo tengo… yo tengo…[38]
– О, садитесь, мистер Бауэрс, – говорит он. – Я провел в вашей стране восемь лет в колледжах и на юридических факультетах. Позвольте мне составить для вас коктейль. С лимонной кожицей или без?
Словом, мы прекрасно поладили. Примерно через полчаса я уже начинал рассказывать ему о скандале в нашем семействе, случившемся, когда тетя Эльвира убежала с пресвитерианским проповедником из Кемберленда.
Тут он и говорит мне:
– Я послал за вами, мистер Бауэрс, чтобы известить о том, что вы можете наконец получить своего друга мистера O’Коннора. Конечно, нам пришлось для вида наказать его за нападение на генерала Тумбало. Устроено так, что он будет освобожден завтра ночью. Вас обоих препроводят на борт груженного фруктами парохода «Вояджер». Он направляется как раз в Нью-Йорк и сейчас в гавани. Ваш проезд уже обговорен.
– Минуточку, судья, – говорю я, – а эта революция…
Судья от хохота валится на спинку кресла.
– Видите ли, – говорит он наконец, – это была маленькая шутка, устроенная нашими шалунами и сорванцами из общества, еще и парой-другой магазинных приказчиков. Город надрывает бока от смеха. Мальчишки прикинулись конспираторами и постарались – как это говорится у вас? – избавить сеньора O’Коннора от лишних денег. Весьма забавная история.
– Действительно, – соглашаюсь я. – Шутка была ясна мне с самого начала. Еще один бокал, если ваша честь не против.
Вечером следующего дня, по темноте, двое солдат привели O’Коннора на пляж, где я уже ждал его под кокосовым деревом.
– Тс! – говорю я ему на ухо. – Донья Изабель устроила наш побег. Ни слова больше!
Солдаты же подвезли нас на гребной лодке до маленького парохода, пропахшего салатным маслом, дешевым пансионом и костным фосфатом.
Огромная, зрелая тропическая луна поднималась над отплывавшим кораблем. O’Коннор опирался на гакаборт на корме корабля и молча прощался с Гвайя… Мошентоном-на-Пляже. В руке его была красная роза.
– Она подождет, – решил он наконец. – Такие глаза не обманывают. Но я еще увижу ее… увижу. Изменники не способны вечно унижать O’Коннора.
– Ты говоришь уже о продолжении, – говорю я. – Только во втором томе, пожалуйста, больше не упоминай светловолосого друга, который таскает герою харч в темницу.
И, памятуя о сем, мы возвратились в Нью-Йорк.
Канзас-Билл Бауэрс смолк, и наступила пауза, нарушавшаяся только привычным уличным шумом.
– O’Коннор все-таки вернулся туда? – спросил я.
– Он исполнил желание своего сердца, – промолвил Билл. – Ты можешь пройти со мной два квартала? Я тебе покажу.
И он повел меня на восток, а потом вниз по лестнице, прикрытой забавным, ярким и похожим на пагоду сооружением. Знаки и изображения на кафельных стенках и поддерживающих колоннах утверждали, что мы находимся на Большой Центральной станции подземки. Сотни людей заполняли среднюю платформу.
Из тоннеля выскочил направлявшийся в центр экспресс и остановился. В нем было людно. Но еще более многолюдная толпа устремилась к вагонам.
Возвышавшийся над всем собранием великолепный и широкоплечий атлет ринулся в самую гущу столпотворения. Хватая обеими руками мужчин и женщин, он забрасывал их, словно манекены, в открытые двери вагона.
