Однако вершину успеха Роберт Уолмсли покорил только с женитьбой на Алисии Ван дер Пул – так недоступна, хладнокровна и бела была дочь старейших жителей Города. У ее ног простерлись Альпы высшего общества, где каждый из высочайших пиков штурмовала добрая тысяча верхолазов, но пики эти доходили ей разве что до колен. Она наслаждалась собственной, доступной одной ей, разреженной атмосферой, гордилась целомудрием и не залезала в фонтаны, не кормила обезьянок, не разводила собачек ради привлечения внимания. Она носила фамилию Ван дер Пул – этим все сказано. Фонтаны били в ее честь, обезьянки резвились для категории людей, которую она не разглядела бы и в лорнет, собаки имели право на существование разве что в роли поводырей слепцов и компаньонов предосудительных персонажей, курящих трубки.
Она и стала триумфом Роберта Уолмсли. Если, покорив эту высочайшую из вершин, он, как и предполагал один хромоногий поэт с искусственной завивкой, обнаружил, что и там, за облаками, скалы укутаны вековыми непреступными снегами, то не подавал виду, отделываясь улыбкой победителя. Он был редким счастливчиком и отдавал себе в этом отчет, хоть и изображал спартанца с толстым слоем льда в области сердца.
После короткого свадебного вояжа за границу супруги возвратились, чтобы нарушить общественное спокойствие, больше напоминавшее мертвый сон. В мавзолее красного кирпича, кричавшем о своем величии посреди старой площади, давно ставшей кладбищем репутаций, они давали бесконечные приемы. Роберт Уолмсли гордился женой, но, тряся руку очередному гостю, не забывал про альпеншток и градусник.
Однажды на глаза Алисии попалось письмо, отправленное Роберту матушкой. Авторша не блистала эрудицией, делала ошибку за ошибкой, простодушно признавалась в материнской любви и выбалтывала деревенские секреты. Из письма получилось сделать глубокомысленные выводы о здоровье поросенка и новорожденного теленка; покончив с новостями этого свойства, матушка справлялась о здоровье сына. Это было послание с запахом земли, дома, с биографией пчел, турнепса, свежеснесенных яиц, со слезой родителей, обиженных сыновним невниманием, с запахом сушеных яблочек.
– Почему ты никогда не читаешь мне писем своей матери? – спросила Алисия. Звук ее голоса всегда наводил на мысли о лорнете, счетах от «Тиффани», санях, скользящих в сторону «Сорока Миль», звоне бабушкиных хрустальных канделябров, снеге на покатой крыше, сержанте полиции, отказывающемся выпустить задержанного под залог.
– Твоя мать, – продолжила Алисия, – приглашает нас посетить ферму. Я никогда не была на ферме. Мы поедем туда на неделю-другую, Роберт.
– Обязательно, – ответствовал Роберт с видом заместителя судьи Верховного суда, соглашающегося со старшим коллегой. – Я не показал тебе приглашение, потому что думал, что ты не захочешь ехать. Очень рад, что ты решила по-другому.
– Я сама напишу ей ответ, – произнесла Алисия со слабым подобием энтузиазма. – Фелиция сейчас же начнет укладывать мои чемоданы. Думаю, хватит семи. Не думаю, что твоя мать принимает много гостей. Много ли приемов она устраивает?
Роберт встал и сделал профессиональный отвод шести чемоданам из семи, после чего живописал ферму во всех пригодных для слуха своей белоснежной супруги подробностях, не веря собственным ушам. До этой минуты он сам не догадывался, в какого истого горожанина превратился.
Спустя неделю супруги оказались на маленькой железнодорожной станции в пяти часах езды от города. Их громко окликнул саркастически ухмыляющийся юнец, приехавший на станцию на телеге, увлекаемой мулом.
– Хэлло, мистер Уолмсли! Наконец-то вернулись? Извините, что я встречаю вас не на автомобиле, но отец сегодня вывозит на нем клевер с десятиакрового участка. Я приехал по-простому, а не в вечернем костюме, – за это тоже не осуждайте, ведь до шести часов еще далеко…
Алисия, ежась на летней жаре, как на арктическом ветру, белая, как норвежская снегурочка, в невесомом муслине, с летучим кружевным зонтиком в руке, вышла из-за угла станционного здания – и братец Том мигом забыл о своем высокомерии. Весь путь он, не сводя взгляда со своих коленок, обращался исключительно к мулу, доверяя ему свои мысли о мироздании.
Солнце изливало золотые потоки на тучные пшеничные поля, города остались так далеко, словно их не существовало вовсе. Дорога вилась по лесу, долине, взбиралась на холмы, бежала вниз, как лента, оторвавшаяся от сарафана беспечного Лета. Ветерок следовал за повозкой, как нежный жеребенок из конюшни Феба.
Потом на горизонте показалась ферма; к дому вела каштановая аллея. В воздухе разливался аромат шиповника и влажных прохладных ив, шелестящих у ручья. И, конечно, душа Роберта Уолмсли умиленно внимала голосам земли. Они доносились из зачарованной лесной чащи, жужжали из высокой травы, журчали в ручье, неслись с лугов, где играл на свирели невидимый Пан; козодои, кувыркавшиеся в воздухе, добавляли к этой песне свои выкрики; колокольчики, звякающие на шеях коров, вышибали слезу. Во всем этом многоголосье можно было расслышать рефрен: «Наконец-то ты дома!»
