Голоса земли обращались к беглецу, воротившемуся назад. Листья и лепестки цветов говорили с ним старым языком беззаботной юности; им вторили даже неодушевленные предметы: камни и ворота, плуги и крыши; каждый поворот дороги был для него как откровение. Все вокруг улыбалось ему, он дышал одним дыханием с Природой, сердце потянулось к старой любви. Город отступил.
Так сельский атавизм поймал Роберта Уолмсли в свои сети, полностью им завладел. Алисия, сидевшая рядом, казалась теперь совершенно чужой. В той жизни, к которой он сейчас вернулся, ей не было места. Никогда еще она не выглядела такой далекой, бесцветной, высокомерной, бесплотной, нереальной. И тем не менее никогда он не восхищался ею сильнее, чем в этой скрипучей телеге – таком неподходящем для урожденной Ван дер Пул средстве передвижения.
Вечером, когда стихли все приветствия и закончился ужин, вся семья, включая рыжего пса Баффа, устроилась на веранде. Алисия, уже не высокомерная, а просто молчаливая, сидела в тени, одетая в великолепное бледно-серое платье. Мать Роберта беззаботно щебетала про мармелад и люмбаго; Том восседал на верхней ступеньке, сестры Милли и Пэм ловили светлячков, сидя на нижней. Мать качалась в плетеном кресле, креслу отца недоставало одной ножки. Бафф разлегся в центре, мешая всем сразу. Невидимые феи и эльфы сновали в сумерках, целясь в сердце Роберта все новыми воспоминаниями. В его душе уже поселилось сельское безумие. Слишком далеко находился город.
Отец не принес на веранду свою трубку, что было наивысшим проявлением учтивости.
– Не вздумай! – крикнул Роберт, сам принес отцовскую трубку и зажег ее, сам стал стягивать с отца тяжелые сапоги. Первый сапог поддался легко, второй сначала не поддавался, а потом слетел. Мистер Роберт Уолмсли, обитатель Вашингтон-сквер, свалился с крыльца вниз, сверху на него плюхнулся с испуганным лаем тяжелый пес Бафф. Том презрительно захохотал.
Роберт снял пиджак и забросил его в цветущий сиреневый куст.
– Иди-ка сюда, хохотун! – крикнул он Тому. – Кажется, ты обзывал меня «городским хлыщом»? Руки чешутся положить тебя на лопатки.
Том с радостью принял приглашение. Трижды они схватывались, как борцы на ковре, и дважды Том был вынужден кусать траву, умоляя брата не вывихивать ему заломленную руку. Потом, потные, раскрасневшиеся, все еще доказывая окружающим, что один проворнее другого, они снова заползли на веранду. Услышав пренебрежительное замечание Милли о достоинствах брата-горожанина, Роберт, прихвативший из травы огромного кузнечика, набросился на сестру, та вырвалась и кинулась наутек. Сделав круг длиной в четверть мили, оба вернулись, причем Милли принесла брату-победителю прочувствованные извинения. Сельская идиллия преобразила его на глазах.
– Куда вам, деревенщине, со мной тягаться! – кричал он воинственно. – Лучше заранее просите пощады!
Накричавшись, он принялся делать в траве сальто, вызывая у Тома приступы завистливого сарказма. Потом вдруг исчез, но вскоре появился снова, толкая перед собой дядюшку Айка, старого чернокожего слугу, вооруженного банджо. Накидав на ступеньки песка, он изобразил пантомиму «Цыплята, клюющие зерно», а потом не меньше полутора часов исполнял чечетку. Кто бы мог подумать, что он способен на столь дерзкие выдумки, что настолько неутомим? Он пел, рассказывал байки, заставляя слушателей покатываться со смеху, незлобиво пародировал походку и выговор деревенских жителей. Он попросту сошел с ума оттого, что в жилах забурлила кровь прежней, настоящей жизни.
Он так разошелся, что матери пришлось его ласково пожурить. Потом всем показалось, что Алисия собралась что-то сказать, но она смолчала. На протяжении всего представления она сидела неподвижно – тонкая белая тростинка, непостижимая для окружающих.
Наконец она попросила разрешения удалиться в свою комнату, сославшись на усталость, и невозмутимо прошла мимо Роберта. Тот застыл в двери с видом последнего паяца – растрепанный, раскрасневшийся, одежда в непростительном беспорядке. Куда подевался безукоризненный Роберт Уолмсли – изысканный завсегдатай клубов, украшение светского общества? Сейчас он проделывал простецкие фокусы с предметами домашнего обихода, и все семейство, покоренное его напором и воодушевлением, взирало на него расширенными от восхищения глазами.
При виде уходящей Алисии Роберт вздрогнул. Он успел забыть об ее присутствии. Даже не взглянув на него, она поднялась наверх.
С этой минуты веселье угасло. Еще час пролетел в разговорах, после чего Роберт тоже поспешил наверх.
Войдя, он застал ее стоящей у окна, в той же одежде, в которой она сидела на веранде. За окном белела, словно заваленная снегом, цветущая яблоня.
Роберт вздохнул и замер рядом с женой. Он предвидел свою участь. Вульгарную деревенщину, расписавшуюся в собственной вульгарности, ждал безжалостный приговор и заслуженная кара. Перед его мысленным взором вставало насупленное, посуровевшее лицо Ван дер Пула.
