Он был крестьянином, позволяющим себе низменные игрища в глубокой затерянной долине, а она – обитательницей незапятнанных горних вершин, чистой, ледяной и белоснежной. Он сам сорвал с себя маску. Весь глянец, поза, позолота, которые он приобрел, казалось бы, в городе, легко осыпались, опали, как плохо сидящая накидка, слетающая при первом же порыве свежего ветерка. Он ждал вердикта, заранее втянув голову в плечи.
– Роберт, – раздался тихий, холодный голос судии, – я думала, что вышла замуж за джентльмена.
Расплата надвигалась неизбежно, но, даже ожидая худшего, Роберт Уолмсли не мог оторвать взгляд от яблони, на которую когда-то карабкался, вылезая наружу из этого самого окна. Он не сомневался, что и сейчас способен на такой подвиг. Еще интересовало, как когда-то в детстве, сколько всего цветков наберется на яблоне – никак не меньше трех миллионов, а то и все десять… Но голос жены не позволил ему забыться.
– Я думала, что вышла замуж за джентльмена, а оказалось…
Почему тогда она подошла к нему так близко?
– А оказалось, что мой муж лучше. – Неужели эти слова произносит его Алисия? – Он – мужчина! Боб, милый, поцелуй меня.
Город был очень далеко.
– Во время последней волны жары, – сказал мой друг Карни, вожатый вагона-экспресса № 8606, – можно было вдоволь понаблюдать за проявлениями человеческой натуры.
Комиссар по паркам, начальник полиции и глава комиссии по лесному хозяйству собрались и решили позволить людям ночевать в парках, пока метеорологическое бюро не опустит ртутный столбик в термометре до пригодного для жизни уровня. Вынесли они резолюцию о массовой ночевке на открытом воздухе и подписали ее у министра сельского хозяйства и в Обществе уничтожения комаров в Саут-Орандж, штат Нью-Джерси.
Стоило появиться объявлениям о том, что особым распоряжением для людей открываются парки, и так, кстати, им принадлежащие, как начался всеобщий исход в Центральный парк тех, кто обитает в его окрестностях. Уже через десять минут после захода солнца казалось, что происходит костюмированная репетиция Картофельного голода в Ирландии или Кишиневского погрома. Люди шли семьями, компаниями, шайками, группами, кланами и племенами с намерением насладиться сном в прохладе, на зеленой травке. Те, у кого не было печек, тащили с собой груды одеял. Разведя под кронами деревьев костры и улегшись кто на дорожках для верховой езды, кто на земле, где трава помягче, люди в количестве примерно пяти тысяч душ успешно противостояли ночной прохладе в одном только Центральном парке.
Как тебе известно, сам я проживаю в элегантно обставленном доходном доме под названием «Беершеба», как раз над изящной эстакадой нью-йоркской центральной железной дороги. Когда раздался приказ ночевать в парке, вытекавший из инструкций консультационного комитета Городского клуба и компании восстановления почвы «Мерфи», у нас в доме поднялся крик, словно при пожаре или выселении. Жильцы похватали перины, сапоги, связки чеснока, грелки, резиновые лодки и ведра с углем, чтобы удобнее расположиться в парке. Толпа на тротуаре выглядела точь-в-точь как наступающая русская армия. Плач и причитания раздавались по всей лестнице, от квартиры Данни Гохегана наверху до жилища миссис Голдштейпупски на первом этаже.
– С какой стати, – неистовствовал Данни, подбегая к дворнику в одних синих носках, – я должен покидать свою уютную квартиру и валяться в пыли, как какой-нибудь кролик? Вот так, с мелочей, начинаются крупные неприятности. Вместо того, чтобы…
– Тихо! – прикрикнул на него полицейский Рейган, постукивая себя по ладони палкой. – Это приказ начальника полиции. Всем живо в парк!
Надо сказать, жили мы в «Беершебе» как одна счастливая семья. О’Додсы и Штейновицы, Каллаганы и Коэны, Спиццинелли и Макманусы, Шпигельмайеры и Джонсы – все нации мира прекрасно находили у нас общий язык. Когда ночи стали нестерпимо душными, мы выстроили детей цепочкой от дверей дома до лавочки Келли на углу и получали в нужном количестве пиво, избавившись от необходимости за ним носиться. Одевались мы самую малость, лишь бы приличия соблюсти, сидели себе на подоконниках, болтали в воздухе ногами и слушали, как на пожарной лестнице на уровне шестого этажа поют девчонки Розенштейн, на восьмом играет на флейте Патси Рурк, а женщины перекликаются из окон, называя друг дружку разными бранными словечками и никогда не повторяясь. А уж когда дул ветерок, наша «Беершеба» и подавно превращалась в летний курорт, с которым не сравнятся никакие горы Кетсскилл. Надуешься пивом, свесишь с подоконника ноги, нюхаешь отбивные, которые жена жарит на угольной плите, любуешься на детей, пляшущих на улице в одних трусиках вокруг шарманщика, знаешь, что за квартиру уплачено на неделю вперед, – что еще нужно человеку в жаркий вечер? Как вдруг появляется полиция со своим предписанием и гонит людей из уютных гнездышек на ночевку в парк – это что, Россия, живущая по царским указам? Ничего, вот подойдут выборы…
