– Согласен, – сказал Айвз. – Рад, что вы меня поддерживаете. Тем сильнее будет ярость обманутого заведения, которую испытает на себе проигравший. Если это вас не утомляет, я разовью поднятую тему. Очень редко я встречаю истинных искателей приключений – людей, не требующих от Судьбы расписания и карты, прежде чем пуститься в путешествие. Но чем мудрее и цивилизованнее становится мир, тем труднее угодить в приключение, исход которого невозможно предвидеть. В елизаветинские времена можно было дать пинка стражнику, стащить с двери молоточки, в любом месте нарваться на головорезов – и никто не рискнул бы заранее предсказать, чем это кончится. А теперь? Попробуйте нагрубить полицейскому – и вся романтика неведомого сведется к гаданию, в каком именно полицейском участке вы окажетесь.
– Знаю, знаю, – кивал Форстер.
– Только сегодня я вернулся в Нью-Йорк, – про должал Айвз, – после трех лет скитаний по земному шару. И что вы думаете? В других землях немногим лучше, чем дома. Весь мир захлестнула эпидемия выводов и заключений. Единственное, что меня по-настоящему интересует, – это предпосылка. Я пытался охотиться на крупную дичь в Африке. Я знаю, каким будет результат выстрела из винтовки с повышенной начальной скоростью пули в зависимости от расстояния, поэтому, если мой выстрел валил слона или носорога, я испытывал примерно такую же радость, как в школе, когда, оставленный за шалость после уроков, успешно решал на доске арифметические задачки.
– Знаю, знаю, – продолжал кивать Форстер.
– Возможно, какую-то новизну принесут аэропланы, – задумчиво продолжил Айвз. – Я уже поднимался на большую высоту на воздушном шаре, но это оказалось скучно: ветер, балласт, заведомо известный результат.
– Женщины? – с улыбкой предложил Форстер.
– Три месяца назад, – молвил Айвз, – я бродил по константинопольскому базару и заметил там женщину. Лицо ее, разумеется, скрывала ткань, но тем ярче сияли глаза. Она перебирала в лавке янтарь и жемчуг. При ней находился слуга – огромный нубиец, черный как уголь. Приблизившись, он сунул мне записку. Там было поспешно написано карандашом: «Арочные ворота Соловьиного сада в девять вечера». Любопытная предпосылка, мистер Форстер?
– Продолжайте! – взмолился заинтересовавшийся Форстер.
– Я навел справки и выяснил, что Соловьиный сад принадлежит одному старому турку, чуть ли не великому визирю. Разумеется, я разведал, как добраться до этих самых ворот, и был там в назначенный час. Знакомый гигант-нубиец впустил меня в сад, и я уселся на скамью у благоуханного фонтана, рядышком с женщиной с закрытым личиком. Мы долго беседовали. Она оказалась Миртл Томпсон, журналисткой, готовящей для чикагской газеты материал про турецкие гаремы. Она призналась, что обратила внимание на нью-йоркский покрой моей одежды и решила, что я мог бы вести в ее газете раздел моды.
– Понимаю… – пробормотал Форстер.
– Или вот еще, – продолжил Айвз. – Я путешествовал на каноэ по рекам Канады, преодолел много порогов и водопадов. Но желаемого все равно не получил, ибо знал, что вариантов всего два: либо я пойду ко дну, либо доплыву до моря… Я перепробовал все мыслимые карточные игры, но математики уже испортили картежникам все удовольствие, подсчитав процентную вероятность выигрыша.
Я заводил знакомства в поездах, отвечал на объявления, звонил в чужие двери, испробовал все шансы, какие мне только предоставлялись, – но меня неизменно ждал банальный итог, логический вывод из начальной предпосылки.
– Знаю, – повторил Форстер. – Я все это прочувствовал. Но у меня было маловато возможностей испытать судьбу. Есть ли другое место, где невозможное так же нереально, как в этом городе? Казалось бы, здесь не счесть шансов проверить непроверяемое; но всякий раз итог оказывается именно таким, каким ты его видел с самого начала. Хотелось бы, чтобы езда в подземке и на трамвае сулила так же мало неожиданностей.
– Все ночи в количестве тысячи и одной кончились, над Аравией поднялось солнце, – сказал Айвз. – Халифов тоже не сыскать нынче днем с огнем. Лампа Аладдина заменена термосом с гарантией сохранения любого джинна в замороженном или кипящем состоянии на протяжении двух суток. Жизнь воспроизводит сама себя, наука убила приключение. У Колумба и у человека, первым полакомившегося устрицей, был целый веер возможностей, а у нас – ни одной. Очевидно одно: неочевидное искоренено.
– Увы, – проговорил Форстер, – у меня ограниченный опыт городского жителя. В отличие от вас, я не повидал мир, однако мне кажется, что мы смотрим на него одинаково. Будьте уверены, я благодарен вам за эту небольшую вылазку в область рискованного. Возможно, нам придется хотя бы на мгновение затаить дыхание, когда принесут счет. Не исключено, что пилигримы, путешествовавшие Христа ради, острее ощущали жизнь, нежели рыцари Круглого стола, наведывавшиеся в чужие страны в сопровождении свиты и с подписанными королем Артуром чеками за подкладкой шлемов. Что ж, если уже допили кофе, предлагаю прибегнуть к монеткам и проверить, для кого из двоих Судьба припасла удар. Что у меня, орел или решка?
